1
По коридорам женской школы плыл плотный желтый дым. Это было страшно: давно проложенные газовые трубы ненадежны, случались в домах взрывы, пожары.
Первая мысль именно об этом: прорвалась газовая труба в подвале, начался пожар.
Ольга Матвеевна вела урок в девятом классе. Как только открылась женская школа, Ольга Матвеевна перешла сюда. Хотя многие прошлогодние проблемы с разделением школы отпали сами собой, Ольга Матвеевна считала, что для девочек ее характер более подходящий. Прихватила она с собой и Пиню. Пиня был водворен в биологический кабинет и, стоя в углу, грустил о буйной вольнице тех времен, когда в школе заправлял Гарри Миг.
Ольга Матвеевна приоткрыла дверь в коридор и тут же захлопнула:
— Девочки, пожар! Соберите портфели, спускайтесь через окно. Никакой паники...
Но паники не было, никто не испугался, на оживленных лицах — радостное любопытство.
Ника подошла к Ольге Матвеевне, осторожно отстранила ее:
— Извините! — открыла дверь, юркнула в коридор, скоро вернулась. — Не волнуйтесь, Ольга Матвеевна, ничего опасного. Мальчишки устроили салют в честь открытия женской школы: бросили дымовую шашку.
Девочки шутили, смеялись, представляя, как бы они выглядели, прыгая в окно с третьего этажа.
— Я забыла, что мы в другом здании, ведь в мужской школе этот ход — через окно — был популярен, и не только мальчики пользовались им. — Ольга Матвеевна взглянула на Симу, но Сима сидела равнодушная, невеселая. С тех пор как уехала Лена, место рядом с нею пустовало. Сблизиться с кем- либо из девочек в классе Сима не стремилась.
Большинство девочек было новых, о прошлогодних проделках компашки в смешанной школе ходили легенды, но Сима ничего никому не рассказывала.
2
Школа веселилась — грохотал новогодний бал. Гамом и веселым оживлением был наполнен не только зал, где стояла елка, но и классы, в которых переодевались, репетировали.
Все было великолепно и елка, и гирлянды, и снежинки, нанизанные на нитки, опутавшие коридоры, окна, потолки зала. Девочки потрудились: ведь это был первый бал в их школе, на который пригласили мальчиков.
У входа в зал висела огромная яркая газета. Большими буквами Никины стихи.
В классе почему-то догадались, что Ника пишет стихи, и принудили ее сочинить поздравление для газеты. Стихи у нее получались плохие, в них не удавалось втиснуть и частички того, что она чувствовала и хотела бы выразить. Чувства оставались сами по себе, в ней, слова — сами по себе бродили по бумаге. А тут пристали с ножом к горлу: «Не хочешь постараться для школы... не любишь свою школу...» Еле выдавила из себя четверостишие.
От Нового года всегда ждешь чего-то особенного. И это особенное произойдет не теперь, не зимой, а весной, когда растрескается на куски холод, улетит в пространство, а солнце вытянет слепые бутончики подснежников из земли, они нальются теплом, распахнутся и утвердится другой тон, другой цвет на земле — голубой, зеленый, золотой, на много дней, до самой, самой поздней осени...
Ника и Клара переоделись в пустом темном классе на третьем этаже. Присвечивал им уличный фонарь; специально не зажигали света, чтоб никто не ворвался. По совету Никиной мамы сделали костюм Черномора и Людмилы. Клару еще можно было узнать. В длинном белом платье (ночную сорочку обшили лентами), в русском кокошнике (картон, вата и елочные бусы), с фатой (тюлевая занавеска с окна), в белой маске, закрывающей только глаза, она оставалась все той же маленькой пухленькой Пупочкой. Прозвище это стало ее вторым именем, даже Ника иногда называла ее так, хотя сама на себя за это сердилась.
Зато Нику не узнать: чалма, бородища из пакли до земли; мама слепила и раскрасила носастую бровастую маску, шаровары пестрые до колен (мамина старая шаль), туфли с завернутыми носами, в руках булава.
Черномор вел по коридору Людмилу и грозно размахивал булавой: пусть только посмеют отнять его пленницу, его добычу, — заработают шишку на лоб, будь то хоть сам неустрашимый Игорь-Гарри, повелитель компашки.
Почему-то этот губастый наглец так и лез в мысли. Он отталкивал, возмущал и в то же время притягивал своей необычностью, какой-то силой, которой подавлял других. Почему такие подавляют, даже хороших?
Вот она, Ника, конечно, сумела бы противостоять ему. Ведь у нее есть характер, все говорят. Она бы еще померилась силами с этим Гарри... Говорят, девчонки ему поддаются: с кем он захочет, та и пойдет. Попробовал бы захотеть, чтоб она, Ника, пошла с ним!..
Вот еще, привязался этот губастый! Не надо и близко его подпускать, даже в мысли. Ничтожество и он, и вся их компания, разве не видно? Клару она им не отдаст, бесхитростную, беззаботную Пупку легко закружить.
Ника так сжала Кларину руку, что Клара пискнула.
— Извини! — шепнула Ника.
Мальчишек предупредили, что будет бал-маскарад, но они пришли в обычных костюмах и теперь толклись в коридоре, заглядывая и не решаясь войти в сверкающий, гремящий военным духовым оркестром зал, полный незнакомых девочек в масках.
Возле школьной газеты стоял Володя Сопенко, читал. «Критикует, наверно, мои стихи, — подумала Ника, — буквоед несчастный!» К Володе Ника испытывала сложное чувство. Тогда, в лагере, что-то между ними промелькнуло, дружеское и теплое. Это было влекуще и непонятно, как маленький огонек за далекими холмами. Теперь его не назовешь Вовкой, держится так, будто совсем взрослый. И маленький огонек заблудился и исчез.
Из двери зала выбежала длинная цепочка-змейка во главе с клоуном, обвила мальчишек, отрывая их от стен, втянула в зал.
В гвалте, хохоте, толкотне с гостей сошла скованность; мальчишки танцевали, узнавали знакомых девочек, писали записочки, которые разносил быстроногий почтальон.
В маске с бородой Нике было жарко. Она втолкнула Клару в круг, где клоун и Дед-Мороз плясали полечку. Клара, подхватив фату, запрыгала вокруг них. Вот у Клары все выходит просто и легко, а она, Ника, сама все усложняет.
Ника вышла в пустой коридор, прошла в другой, полутемный его конец, наклонилась над краном — напиться. Кто-то тронул ее за плечо, насмешливо сказал:
— Зачем же из крана? В буфете отличное ситро. Идем, угощу...
Ника обернулась, угрожающе подняла булаву. Игорь схватил ее за руку.
— Меня не так легко испугать, и ты это знаешь. Хотя вид у тебя в этой маске довольно-таки страшненький.
Ника молчала. Как этот губастый тип оказался здесь? А, вон и Рябов, и Мартыненко, и Хомячок к ним притулился. Стоят в темноте, покуривают в кулаки.
Ника сказала скрипучим, «старческим» голосом, вырывая руку:
— Вы обознались!
— О нет! Да я тебя, Никуша, в любой маске узнаю. У меня сердце — вещун. Твои ножки с другими не спутаешь.
— «О Никуша, дорогуша, очи черные горят, как угольки!» — пропел из угла Рябов.
Ника изо всей силы щелкнула Игоря булавой по лбу, он зажмурился, отшатнулся. Ника проскользнула мимо, но Игорь метнулся следом, схватил за плечи; задышал в затылок:
— Все равно будет так, как я захочу, слышишь, гордячка?
— Хвастун и дурак! — спокойно сказала Ника. Она знала, что здесь, в школе, ничего плохого с нею не может случиться, здесь даже защищеннее, чем дома, где она всегда одна. Просто противны лапищи на плечах. — Отпусти, а то закричу. Такого непрошеного гостя выставят с позором!
— Нужны мне ваши детские бирюльки! Я и сам уйду, ради тебя пришел. — Он сунулся носом ей в затылок, но тут же оттолкнул Нику: — Ох, черт, и сзади борода!
В углу засмеялись.
3
Казалось бы, что особенного — весна? Да еще ранняя... Прикрытая прежде смерзшимся старым снегом и ледком, земля открывает вдруг все свои изъяны: и мусор, и раскисший навоз, и разъезжающиеся под ногами тропинки. Все, очерченное темными каемками влаги, выступает рельефнее: и заборы, и дома, и деревья. Приподнимаются над землей горы, проталкиваются сквозь облака, придвигаются к городу — и особенно острым, сильным, неодолимым становится зов леса, такого близкого и недоступного.
Сквозь все земные будничные запахи пробивается вдруг этот особый — лесной, весенний, несет в себе тревогу, смятение, ожидание, какие бывают только весной, когда человек не знает, что же с ним происходит, но нет ему покоя. Обычная деловая жизнь вдруг спотыкается, и человек в раздумье и в грусти и в то же время какой-то неясной душевной приподнятости оставляет обычные и даже очень важные дела и стоит у окна, глядя бесцельно на тяжелые влажные горы, прислушивается к себе или хлопнет дверью и побредет по улицам неведомо куда...
Ника бродила по городу до тех пор, пока окончательно не промокли ноги. А домой не хотелось.
Все время она была дома одна, даже привыкла к этому. В возможности делать что хочется, когда не лезут к тебе с докучливыми поучениями, как, например, у Клары, каждый шаг которой сопровождается мамиными указаниями, было замечательное чувство независимости. Но ее мама не квохтала над нею, даже когда была дома, работала в своей мастерской, порою забывая о Нике, о еде. Жили они просто, по-холостяцки, иногда перекусывая на ходу, между делом. Но все же когда мама дома, одиночество совсем другое, чем одиночество, когда ты вправду одна. А последнее время мама дома бывает редко: не идет ее работа, ради которой они сюда приехали, и мама куда-то уходит, встречается с людьми, что-то ищет... И совсем забывает о Нике.
Возвращаясь домой, Ника увидела на лавочке в сквере компашку: Гарри, Алик, еще кто-то пижонистый. Они балагурили, что-то выкрикивали вслед проходящим по тротуару девочкам.
Мама сказала о них: «Типичная золотая молодежь. Такие всегда были, не обращай внимания, ты же гордая, умница. Пройди мимо, будто их нет».
Но, даже проходя мимо, Ника внутренне сжималась, ждала какой-нибудь пакости от Гарри, который цепляется при каждом удобном случае. А сейчас тем более: видик у нее — кислый нос и кислые ботинки. Модницы щеголяют в сапогах-«бутылочках» и коротеньких юбочках. Мама не раз говорила, хотя Ника никогда ничего у нее не просила, что вот пойдет работа, отхватят они гонорар, будут и «бутылочки» и шубка. А пока Ника ходит в пальто, перешитом из маминого, со старым лисьим воротником. Между прочим, «бутылочки» ей не нужны, сапоги — обувь для солдат, а не для девушек.
Компашка, конечно, глаза пялит. Не поворачивая головы в их сторону, Ника чувствует на себе взгляды, старается идти медленно, как и раньше, независимо. Обязательно улюлюкнут!.. Но — промолчали. Почему?..
Свой подъезд да и вообще эти дома с колодцами «черных» дворов посредине Ника терпеть не может. Как ни отворачивайся, лезут в глаза кучи мусора, повисшая на водосточной трубе кожура, половые тряпки, развешанные на карнизах. А главное — крысы. Они нисколько не боятся людей, снуют по помойке, шебуршат голыми хвостами. Пока добежишь до дверей, эти твари собьют настроение на несколько градусов.
Хорошо, что их квартира на пятом этаже: балкон плывет над деревьями, над улицей, не слышно и не видно никаких крыс.
Ника прошла в свою комнату, бросила пальто на диван, села за письменный стол. Как же выразить все то, что клокочет в ней, такое разное, противоречивое? Стихи — это было ее мукой, самоистязанием. Они стояли у горла, снились, жили в ней, как постоянное обещание и ожидание. Но когда она пыталась писать, получалось не то, не то, трижды не то!.. Читала поэтов, завидовала и безмерно уважала их, управляющих словами так, будто они рождались одновременно с чувством или переживанием.
«Творческие родовые муки! Чувствую, как во мне рождается гений, но что-то никак не может родиться», — шутила иногда ее мама, но сколько горечи в этой шутке! Ника видела, что значат для ее мамы на самом деле эти иронические «творческие муки». Она, Ника, совсем не претендует на гениальность или талантливость. Хотя бы чуть-чуть выразить то, что внутри...
Ника взяла карандаш, достала свой заветный блокнот. Полезли совсем другие строчки, не те, какие могли быть полчаса назад, до встречи с компашкой, с крысами.
Ника расстроилась, она теперь вообще ничего хорошего не находила ни в городе, ни в школе...
Почему-то у нее не было подруг. Клара по-прежнему ластилась, как кошечка, но у нее завелись свои дела. Болтушка Клара оказалась вдруг очень стойкой: на тему «Клара и компашка» с Никой никогда не говорила, а поделиться было чем, Ника видела. А без откровенности какая дружба? Клара прибегала, тыкалась в грудь, искала утешения в своих маленьких обидах, но разве могла Ника поговорить с нею о своем?
Ника вошла в мастерскую. Она любила приходить сюда, когда мамы не было. Чтобы понять ее.
На подставке бюст, накрытый мокрой простыней. Та работа, которая не идет... Ника повернула бюст к себе. Откинула полотно. Лицо сильного человека. Сильного, как глыба. Оно давит.
Это отец Вити Хомякова. Не верится как-то, что человек с таким лицом любил Витину маму, Витю, что он был и просто человеком. Здесь он только генерал, суровый и сильный.
Нике не нравится его лицо. Почему мама хочет вложить в этого человека такую беспощадную силу? Но маме не скажешь, она не терпит вопросов и замечаний, пока не найдет сама... Вот и стоит незаконченная работа, а сроки поджимают. Приходил архитектор, обсуждал с мамой, как памятник впишется в окружающее, было подготовлено место, постамент... Мама нервничает, и Ника слишком часто остается одна. Ей иногда даже плакать хочется, как сейчас...
Плакал ли когда-нибудь этот суровый генерал? Каким стало бы его лицо, если бы он увидел своего примерного Витю в окружении компашки?
Ника тронула влажную глину, провела большим пальцем решительно и легко едва заметные линии от глаз к подбородку. Что-то дрогнуло в глыбе. Значит, сильные тоже плачут? Не такие уж они каменные, как кажутся...
Кто-то звонил в передней, настойчиво, резко. Ника поспешно набросила простыню на бюст. У мамы свой ключ — так кто же? В звонке срочность, тревога.
Распахнула дверь. Девочка в шубке и шапке с ушами, в ботинках с галошами. Одета по-детски, но на вид старше Ники. В руке футляр — скрипка.
— Ты одна? — спросила девочка.
— Одна...
— Уф! — обрадовалась девочка, сдернула шапку, шарф, бросила на вешалку. Мимо — но не подняла.
— А балкон у вас есть?
— Есть...
— Не заклеен?
— Нет.
Девочка сбросила галоши. Все делала быстро, порывисто, осторожно обращалась только со скрипкой.
— Куда идти? Сюда? — Она оттолкнула ошарашенную Нику, решительно открыла дверь, вышла на балкон. Бросила Нике, которая в молчаливом недоумении следовала за ней: — Если тебе холодно, прикрой...
Ника не понимала, что происходит. А девочка, положив на плечо суконку, подняла скрипку, потрогала струны, натянула смычок—все медленно, основательно, как перед концертом, и начала играть.
Происходило что-то значительное, это ясно. Ника влезла на подоконник, высунулась в форточку — для кого она играет?
Случайные прохожие удивленно поглядывали наверх, но не останавливались, шли мимо. Снизу девочку не видно. Пятый этаж высоко, на противоположной стороне жилой дом поменьше, и звуки скрипки свободно улетали вдаль, над домами, к деревьям парка.
Ника слезла с окна, села на диван — и не видела, что в доме напротив отворилось окно, посыпались вниз полоски бумаги, замазка. Потом его закрыли, но оно растворилось снова, кто-то толкнул рамы изнутри.
Сначала девочка играла что-то грозное, требовательное. Казалось, что она бьет смычком по струнам, потом — щемящее, горестное, и Ника подумала — это о любви.
Девочка вошла в комнату, прикрыла дверь, заботливо вытерла скрипку, положила в футляр. Ее задор исчез, она устало опустилась на диван рядом с Никой.
— Кто ты? — спросила Ника.
— Таня... Этого мало, конечно. Если ты мне понравишься, расскажу больше. А ты кто?
— Ника...
— Это твоя мама скульптор? — Таня смотрела в раскрытую дверь мастерской, где на фоне большого окна был виден накрытый бюст генерала.
Ника кивнула.
— Никогда в жизни не была в мастерской скульптора. Можно взглянуть?
Вечерело. Рисунки, эскизы, наброски на стенках прятались в сумрак. Бочка с глиной в углу была аккуратно прикрыта, отдыхали на столике чистые стеки — деревянные палочки; уже несколько дней мама не работала. Никаких прежних работ здесь не было, они остались в Киеве, эта мастерская — временная.
Таня подошла к скульптуре. Ника впопыхах не очень тщательно закутала ее, простыня задралась. Таня двумя пальцами осторожно приподняла край влажного холста.
— Кто это?
— Генерал...
— Почему же он плачет?
— Его убили...
— Жалко. Видно, сильный был человек.
— Да, он освобождал этот город.
— Но ведь генералы не плачут... во всяком случае, при людях. Твоя мама ошибается.
— И этот не плачет. Это я... — Ника протянула руку, чтоб загладить грустные, не генеральские бороздки. Но Таня придержала ее:
— Подожди...
Таня внимательно всматривалась в лицо. Вздохнула. Опустила полотно, поправила. Подошла к стене, где висел, в рисунке, эскиз памятника. Памятник должен быть в центре, возле ратуши. Пока там стоит небольшая пушка, горкой сложены снаряды и доска с надписью, что здесь похоронен генерал.
— Сложно все в человеке, — как бы продолжая вслух какую-то мысль, сказала Таня. — И между людьми все сложно. Знаешь, я тебе сейчас кое-что расскажу. — Она потянула Нику в комнату, к дивану.
Таня смотрела прямо перед собой, а Ника на нее, сбоку. У Тани четкий профиль: крупный прямой нос, высокий лоб, волосы черные, гладкие, зачесанные назад без пробора. Сзади — коса, на затылке — аккуратный черный бант. Темное платье со стоячим воротником, из-под него белые зубчики. Настоящая гимназистка.
Таня начала отвлеченно:
— Жил-был мальчик. Началась война, и он стал солдатом, сыном полка... А солдаты идут в бой, их убивают, ранят Мальчик лежал в госпитале. Туда приходили студенты музыкального училища, давали для раненых концерты. Потом одна девочка стала приходить только к этому мальчику. А его разыскала мать и забрала из госпиталя... Когда девочка пришла к ним домой, мать выгнала ее... Даже на порог не пустила. Сказала, ходить нечего, ты — здоровая, а он — калека... Что она понимает, правда? — Таня порывисто повернулась к Нике: — Он не калека, он — солдат, раненный в бою. Я для него играла. Дом напротив... Как ты думаешь, ему в окно слышно было? У него отнялись ноги. А я верю, что он будет ходить! Большая тренировка нужна, большая! И сила воли. И друзья!
— А если... не будет?
— Ну и что же? Ноги есть у меня! И скрипка... Разве мало на двоих?..
Таня ушла. Ника посмотрела в окно. Улица узкая, но деревья голыми ветками заслоняют окна противоположного дома, растут густо, близко к стенам.
Ника прилегла на диван, натянула до подбородка пальто, поджала ноги.
Вот Таня могла бы быть ее подругой, сильной и верной. О себе она, по сути, ничего не рассказала. Но чего стоят Танины глаза — внимательные, думающие. И еще ее музыка...
4
Никина мама пришла поздно. Глянула на вешалку — нет Никиного пальто. Не раздеваясь, помчалась в комнату. Ника спит на диване. Вздохнула с облегчением. Разделась, пошла на кухню — съестным и не пахнет. Опять Ника поленилась приготовить себе ужин. Разве так уж трудно поджарить картошку или отварить макароны? И она бы, глядишь, остатки склевала. Сил нет, как не терпит она эту бабью работу! Даже ради Ники не всегда себя переламывает.
Вытащила из-под стола коричневый ящичек из вощеного картона — американская посылка. Ими иногда отоваривают карточки. Повертела ключиком — у круглой коробочки отвалилась крышка. Понюхала — что-то похожее на плавленый сырок. У этих американцев иной раз и не поймешь, что ешь.
Однажды обнаружили с Никой в банке какой-то порошок. Размочили — оказалось что-то вроде жаркого. Но все это суррогаты. Конечно, сразу исчезают ириски, соленый арахис, жевательная резинка: Ника таскает в школу, угощает девочек. По-настоящему в этих посылках вкусен бекон в длинных банках, но он попадается редко.
Поставила на газ чайник, положила кусок то ли сыра, то ли колбасы на сухое соленое печенье (куда лучше был бы кусок простого хлеба!), надкусила, положила на стол. Больше не сопротивляясь (ведь об этом помнилось ежеминутно, что бы ни делала!), вошла в мастерскую, зажгла свет, откинула покрывало — и вздрогнула, чуть не закричала. Господи, бедная заброшенная Ника! Ведь это ее слезы на суровом мужском лице! Никогда не жалуется, а ей плохо, одиноко. С нею уже нельзя, как с девочкой-малышкой...
Присела на табурет, вглядываясь в лицо генерала. Забыла о Нике, не додумала мысль... «Да, да, я из него делаю изваяние, но ведь он жил, был теплым, кого-то согревал, страдал... Слезы, конечно, не нужны, слезы — это слабость, отчаяние... Слезы убрать, а губы такие, чуть-чуть опущенные, трагические, в уголках печаль...»
Сверкали в мастерской четыре яркие лампочки на шнурах разной длины — для правильного освещения. Забыты и чайник, и бутерброд, и Ника, спящая не в кровати, а на диване под своим куцым пальтецом.