— Извините, Регина Чеславовна, это дело учителей. Мне некогда и не хочется этим заниматься. Тем более, что вы мне такие чудесные книги достали. Спасибо!.. Можно, я пойду?
— Да, да, иди, Володя! — машинально ответила Регина Чеславовна.
Вот и не получилось разговора. Володя Сопенко слишком занят собой, подготовкой себя для блистательного будущего. Нет, ее сын, наверное, был бы другим...
9
Через город проходили войска — части победившей армии возвращались на Родину. День и ночь по брусчатке грохотали орудия, дребезжали повозки, шли и ехали солдаты — загорелее, пропыленные, приманивали глаза школьников орденами и медалями.
В саду, возле школы, бойцы останавливались на отдых. Школьники встречали их цветами. Ходили за цветами в поле, обрывали все цветущее в палисадниках и садах, в оправдание говорили людям:
— Это солдатам!
Люди не возражали: цветы — солдатам...
Трудно было вести уроки: добрая половина учеников крутилась между солдатами, носила им холодную воду, бегала за папиросами...
Школьный год завершал счет трудным дням, вместе с ветками цветущих каштанов во все окна стучались долгожданные школьные каникулы.
Экзамены прошли удачно.
Перед каникулами для старшеклассников устроили вечер. Вместе с ребятами пришли родители, нарядные, с цветами. Из воинской части прислали солдата-баяниста. Девочки окружили его, к ним присоединились мальчики, учителя, стали петь. Одна за другой звучали военные песни — о разлуках, о верных друзьях, которые выручают в бою, не жалея жизни, о любимых, умеющих ждать, о соловьях, мешающих спать солдатам. Других песен еще не было: война только закончилась. Потом играли в «ручеек», танцевали под баян.
Кузьма Иванович захлопал в ладоши, попросил всех сесть. Принесли стол, покрытый красным полотнищем, поставили цветы. Началась официальная часть.
— Этот год был трудный, — сказал директор, — всякое пришлось пережить. За лето вы отдохнете, наберетесь сил. Мы, учителя, надеемся, что в следующем учебном году жить будем дружнее, умнее, содержательнее...
— А правда, что девочки будут учиться отдельно? — перебил его Алик Рябов.
— Возможно.
— У-у-у... — загудели недовольно.
Кузьма Иванович остановил шум движением руки — об этом потом.
— Почтим память тех, кто погиб за Родину, за нас! — сказал он.
Все встали. Мама Симы Бецкой подошла к роялю, заиграла «Реквием» Моцарта. У многих на глазах появились слезы.
«Как еще все близко, как еще все больно... — думала Регина Чеславовна. — Но неужели придет время, когда эта боль забудется?» Она даже содрогнулась... Моцарт писал «Реквием» по заказу одного человека. Мог ли он думать, что его «Реквием» будет звучать над землей в память о миллионах?
После вечера ребята, теперь уже девятиклассники, хотели проводить ее, но Регина Чеславовна отказалась. Вместе погуляли по центральной улице, в переулок она свернула одна.
Шла медленно, вся еще под впечатлением душевной близости с ребятами. Они с мужем жили в тупичке, недалеко от центра, но когда свернешь с главной улицы, кажется, что сразу попадаешь на окраину: ни мостовой, ни тротуаров, ни света — маленькие домики за глухими заборами.
То, что они с мужем нашли друг друга, было чудом. Потерялись в первые дни войны. Он ушел в военкомат узнать, что и как, и не вернулся, отступил с воинской частью. Она долго пряталась с сыном по знакомым, по подвалам и чердакам, пока не выдала их какая-то сволочь...
В конце переулка был нежилой участок — разгороженный сад и груда кирпичей от разрушенного дома. Проходить мимо этого участка в темноте неприятно. На углу зияла чернотой пустая трансформаторная будка, она тоже не вдохновляла на одинокие ночные прогулки. Когда не встречал муж, Регина Чеславовна бежала по переулку, оступаясь в ямы. Муж так и остался военным, часто ездил в командировки.
Боялась за него: страшно погибнуть от бандитского удара из-за угла именно теперь. И в то же время знала, что единственный путь — борьба, поэтому не удерживала мужа и сама не уходила от трудностей.
А положение в области, несмотря на то что закончилась война и трудности, казалось, должны были отступить сами собой, было очень тяжелым. По центральной улице, куда выходили окна школы, часто двигались траурные процессии. На венках ленты с надписью: «Погибшему от бандитских рук украинских националистов...» Венки обычно делали в школе. Жестокая борьба с бандеровцами продолжалась на всей территории Западной Украины. В труднейших условиях советские, партийные работники, военные налаживали экономическую и культурную жизнь области. Вот и ее муж...
Но что это? Там, в глубине, загораживая проход, стоит какая-то компания. Что они здесь делают? Молча стоят, ждут кого-то. Может, ее?
Узнала коренастую фигуру Мищенко. Папироска слабо освещала его полные губы, на голове — кубанка. Интересно, как он выглядит без кубанки?
— Кого ждете? — миролюбиво спросила Регина Чеславовна.
— Вас, — ответил Мищенко и выплюнул папиросу.
Остальные молчали, отворачивались, прятали лица. Какие-то другие, не школьные его товарищи.
— Зачем?
— Убить хотим... — Голос насмешлив, это обычная его манера. Но и враждебен. Он, конечно, способен не только бахвалиться.
— Ну что ж, хорошее дело — учительницу убить. Фашисты тоже с этого начинали: убивали коммунистов, потом учителей... — ответила ему в тон.
Молчание. Пошла прямо на них. Игорь стоял на месте, другие — кто,
она не знала — отступили к забору. Остановилась.
— Мальчик, ты забыл, что за моей спиной Освенцим...
Глава вторая. КОМПАШКА
1
— За речкой, за рощей... — Клара начинала высоким тонким голосом.
Густым, низким подхватывала Ника, а потом — все, кто как умел, в лад и не в лад, но дружно, задорно. Озеро далеко, без песни не доберешься, а купаться всем хочется.
Клара любила запевать, любила это состояние приподнятости, когда поешь, любила, как запевала, идти впереди, рядом с вожатой. Песен она знала много, пела охотно, вытягивала всех, когда песня сникала и переходила в невнятное бормотание, увлекалась, задирала голову, втыкаясь носом прямо в солнце, зажмуривая глаза, чтоб, не видя его, ощущать его горячую ласку.
Тонкий голос Клары опирался на голос Ники и, хотя был ярче и звонче, терялся и дрожал, когда Ника замолкала. Иногда они пели только вдвоем, совсем не походные песни. Песен этих почти никто не знал, хотя это были очень хорошие песни. Иногда их пели родители Клары. У Клариного отца приятный тенор, у мамы — такой же высокий, тонкий, немного резковатый, как у Клары, голос, для дуэта они не очень подходили, но все же как-то прилаживались друг к другу, пели хорошо, задушевно; видно было, что все, о чем они поют значительно и дорого для них.
Как-то Клара начала напевать одну из этих песен, Ника подхватила. Почему-то и Ника их знала.
Расшумелся ковыль, голубая трава,
голубая трава, бирюза,
Ой, геройская быль, не забыта, жива,
хоть давно отгремела гроза...
Или вот эта:
Маруся Бондаренко лежит в степи глухой
В походной портупее и шапке боевой...
А про маленькую девушку в солдатских сапогах выучили все, и когда Клара запевала, подхватывал весь отряд:
И рядом с нами в кожаной тужурке,
В больших изодранных солдатских сапогах
Шагала гордо женская фигурка,
Шагала девушка с винтовкою в руках...
Эта девушка была такого же маленького роста, как Клара, она погибла, защищая знамя, а кто-то вот сложил про нее песню.
Хотя и Клара, и Ника, и другие девочки в их отряде вышли из пионерского возраста — все они перешли в девятый класс, — им было очень хорошо в лагере. Ведь из-за войны ездить в пионерские лагеря не пришлось.
Лагерь занимал несколько деревянных дач в центре курортного городка, расположенного неподалеку от областного центра. Когда-то здесь жила польская буржуазия, пила прославленную воду «нафтусю» и «юзю», потом лечили свои печени и почки немецкие офицеры. Сейчас большинство дач пустовало, курортные сооружения разрушены, запущенный парк переходил в лес, густо поросший орешником и ежевикой.
Пионеры «паслись» в лесу, идя на озеро и обратно, набирали мягких, еще молочных орешков, потом перебрасывались ими с мальчишками, которые жили в соседней даче.
Озеро тоже было запущено: купальни разбиты, доски на искусственных деревянных пляжах, разбросанных по всему озеру, подгнили; на глубоком месте стояла вышка для прыжков, но очень высокая, ребятня прыгала с ее нижних этажей.
Девочки в комнате были из разных районов области. Клара и Ника — из города. Но обе они в город приехали недавно и познакомились только в лагере. Были они очень разные, и не только характерами, но и внешностью.
Маленькая, беленькая, подвижная Клара — все переливы настроения на ее круглом курносом личике. Как бы она ни печалилась, слегка заостренный ее носик не поникал, торчал задорно вверх, смеялись веснушки и поднимались удивленно и радостно тонкие круглые бровки, ожидая от окружающего только хорошего. Из круглых глаз, рыже-зеленых, с короткими загнутыми ресничками, одинаково легко выкатывались и слезы и смех. Клару редко звали по имени — чижик, коза, стрекоза, пуцвиринок (воробышек).
Ника — высокая, широкоплечая, с крупными прямыми чертами лица. Смуглое темноватое лицо Ники казалось бы угрюмым, если бы не глаза: светлые, всегда внимательные, «говорящие» — называла их мама. Да еще родинка над верхней губой, сбоку. Ходила Ника крупно, размашисто, движения ее были резковаты, суждения решительны и категоричны. Она была всегда сдержанной, холодной и этим отпугивала подружек. Но Клара прилепилась к Нике, она будто не замечала ни резкости, ни холодности.