Современные венгерские повести (1960—1975)
Имре ШаркадиТРУСИХА
Перевод Н. Подземской.
Sarkadi Imre
A GYÁVA
Budapest, 1961
1
Проснувшись утром, я увидела на столике блюдо, полное желтых роз, а рядом малюсенькие серебряные часики, подделка под старину, и французскую книгу о жизни Ламарка, произведение никому не известного автора. Я тут же вспомнила, что сегодня мне исполняется тридцать лет. У желтой розы было, наверно, не меньше пятидесяти цветов на коротких стебельках, как у всех роз такого сорта, и резкий запах, вызывающий головную боль; видно, он и разбудил меня. Часы мне совсем не понравились, носить их невозможно, грубая безвкусица. А книга… господи, да я знаю о Ламарке лишь то, что был на свете такой и занимался он всякими ископаемыми животными. Где раздобыл мой супруг эту книгу и почему именно ее преподнес мне?
Было половина шестого. В такую рань Бенце, конечно, еще спит. Я пошла в бассейн поплавать. Когда, вернувшись домой, села завтракать, Аннушка сказала мне, что Бенце уже встал и находится в мастерской. Я зашла туда поблагодарить его за подарки.
Он смущенно пробормотал что-то себе в бороду. Бенце всегда смущается, когда слышит добрые слова, и бесится, когда не слышит их поминутно: благодарность, восхищение, восторг, постоянное выражение этих чувств и восхваление необходимы ему как воздух. Мне известно это давным-давно. Наше супружество постепенно превратилось в союз двух эгоистов: его эгоизм питается сознанием того, что я своей красотой украшаю его жизнь и вдобавок расточаю ему похвалы; мой эгоизм — сознанием того, что он зарабатывает уйму денег и я трачу их, как мне заблагорассудится. Вероятно, он понимает, что наше сосуществование — сделка, основанная на деньгах и моих личных качествах, поэтому мы еще никогда не доходили до взаимных упреков.
Как бы то ни было, но в ту минуту я чувствовала, что, в сущности, презираю его.
Прежде, девять лет назад, когда я выходила за него замуж, мне казалось, что он гений, но постепенно я все больше и больше убеждалась, что мой муж — мелкий, тщеславный, инертный человек и к тому же порядком бездарный.
Он сидел перед моей скульптурой и курил трубку.
Моя скульптура, говорю я, но это, конечно, была его скульптура. Он вылепил ее с меня из глины. Я хмуро разглядывала скульптуру, находя в ней мало сходства с собой. Фигура была изображена во весь рост; следовательно, пришлось утолстить ноги, бедра, сузить плечи, уменьшить голову… Чистая техника. Статуя должна была символизировать движение и выражала какое-то движение, но именно поза ее была мне несвойственна. Я никогда не принимаю таких манерных поз.
Впрочем, у статуи не было ничего общего со мной, хотя Бенце и лепил ее с меня. Еще раньше, когда только намечались формы, я поняла, что он опять дал маху, сделал мягкие округлые груди, по его словам, груди деревенской Венеры, подражая этим Медьеши, но не передав его восхитительной прелести, а в линии бедер использовал рисунки Ференци, не передав его загадочной красоты. На меня с пьедестала смотрела неуклюжая корова, и к ее туловищу была приставлена моя голова. Нет, все же я привлекательней, чем эта статуя. А может, мне только так кажется.
— Ты работаешь? — спросила я.
— Конечно. Твоя скульптура уже готова. Но как сделать юношу, у меня нет еще четкого представления.
И он показал мне несколько эскизов. По-моему, они напоминали копии гимназистов с фотографий греческих скульптур. Рисовать Бенце, к великому его огорчению, никогда не умел и всегда старался скрыть это.
— Хорошо. Если я найду белокурого красавца Аполлона, то непременно пришлю его к тебе.
— Пришли… Ты будешь дома?
Я еще и сама не знала, но по тону его поняла, что он предпочел бы не видеть меня дома, и тогда сказала, что уеду на несколько дней.
— Для работы я больше тебе не нужна? Правда ведь?
— Нет, для этой скульптуры не нужна.
— Я заберу машину. К концу недели, скажем, вернусь. Поеду навестить отца.
— Хорошо. Целую его. Передай ему привет.
— Передам.
И я ушла, оставив его со всеми его сомнениями, потому что я задыхалась рядом с ним. Его жалкая несостоятельность так отравляла все вокруг, что я вышла из мастерской с головной болью. И пока не закрыла за собой дверь, на меня все смотрела моя статуя, эта корова, глиняный истукан, — смотрела и, клянусь, подло смеялась, издеваясь надо мной.
Я запихнула в сумку кое-что из одежды и покинула дом с таким чувством, будто никогда не вернусь обратно. Но, проехав метров сто, я вспомнила, что у меня нет с собой ни гроша, и пришлось вернуться. На одной сберегательной книжке оказалось около четырех тысяч форинтов, я прихватила ее с собой.
2
Когда я получала деньги, мне пришло в голову, что такой суммы хватит, пожалуй, надолго, и я сразу забыла, что к концу недели обещала вернуться домой.
Я почему-то поехала к Обуде, думая только о том, что мне стукнуло тридцать. Это немного, но и немало. Пока я не чувствовала еще никаких тягот возраста, которые со временем, говорят, дают о себе знать. Но осознала вдруг, что всю жизнь ничего не делала, разве только обставила нашу квартиру.
Я ехала, бездумно меняя направление, как вдруг заметила на подъеме, что мотор барахлит. Не знаю, в чем было дело, но слышалось какое-то постукивание, и когда я выехала на ровное место и прибавила газу, стрелка спидометра не поднялась выше ста, хотя я мчалась, бывало, со скоростью сто тридцать — сто сорок километров.
Я совсем приуныла. Теперь придется вернуться обратно, отдать машину в ремонт и ждать неизвестно сколько, а я как раз настроилась поколесить по свету.
Но тут, проезжая какую-то деревню, я увидела вывеску «Ремонтная мастерская» и тотчас свернула в ворота. Итак, мне здорово повезло.
На большом дворе росло несколько симпатичных тенистых деревьев, и, выйдя из машины, я подумала, что это приятное местечко, даже если здесь мне не помогут.
Заведующий — я не ошиблась, он оказался заведующим — стоял у входа в мастерскую и грелся на солнышке; веки у него были прикрыты, он словно дремал. Весил он, наверно, не меньше полутора центнеров, его огромный живот свисал к коленям. Он был усатый, почти совсем лысый и страшно напоминал дебреценского профессора Шандора Карачоня, лекции которого перед выпускными экзаменами в гимназии я слушала с необычайным восторгом.
— С моей машиной что-то стряслось, — сказала я.
Заведующий чуть приоткрыл глаза и лениво почесал себе грудь.
— А что стряслось?
— Не знаю. Мотор почему-то кашляет. Нельзя ли посмотреть?
— Можно, — ответил он после долгого раздумья, но даже не пошевельнулся, хотя я ждала, стоя перед ним.
— Прошу вас.
— Ладно. Пишта поглядит.
Он по-прежнему не двигался с места. Меня удивляло, как может он стоять так долго и как его ноги выдерживают такую тяжесть. Потом он вдруг гаркнул:
— Пишта!..
Я посмотрела по сторонам, чтобы понять, кого он зовет, — во дворе были только заведующий, я, машина и два тенистых дерева. Но кто-то еще, очевидно, все-таки был там, потому что чей-то голос отозвался:
— Слушаю!
— Идите, поговорите с ним, — обратился ко мне жирный червяк — это сравнение сразу же пришло мне в голову — и небрежно указал рукой в глубь двора.
Я обогнула дом, за которым оказался колодец, а у колодца мылся какой-то парень; он в это время намыливал шею.
— Вы Пишта? — спросила я.
— Да.
— С моей машиной что-то стряслось.
— Дядя Габи прислал вас ко мне?
— Да.
— Черт побери, — пробормотал он, продолжая мыться.
— Кого черт побери?
— Ни в коем случае не вас. Дядю Габи.
Он вылил ведро воды себе на голову и потом поглядел на меня, а я на него.
Прежде всего мне показалось, что он мог бы послужить для Бенце прекрасной моделью. Он был в одних плавках. Сплошные мышцы. Блондин с удивительно ясными голубыми глазами, но загорелый, черный, как негр, хотя лето только начиналось.
Он отбросил в сторону ведро.
— Ну, пойдемте, я посмотрю, но если поломка серьезная, то не берусь. Неохота возиться.
— Счастливчик, — сказала я.
— Да нет. Просто я собираюсь поехать на Дунай поработать веслами и еще утром об этом договорился.
— Неужели вы не хотите сделать доброе дело?
— Почему же нет… хочу, но раньше давайте посмотрим. А доброе дело тут ни при чем: вы заплатите за все до копеечки. Как вам вздумалось пригнать сюда вашу машину?
— Она здесь сломалась.
— Ну ладно. Подождите, я только натяну штаны.
Вскоре он появился в шортах; рубашку и прочее он так и не надел. Подойдя к машине, он поманил меня.
— Дайте ключ и садитесь в машину. Сейчас проверим.
Мы выехали на улицу. Мотор вдруг взревел, парень прибавил скорость, потом затормозил, да так резко, что я чуть не ударилась носом о ветровое стекло; тогда он, повернувшись ко мне, кивнул головой.
— Ну, ладно… Не в порядке какой-то клапан цилиндра.
Он вылез и осмотрел машину.
— Наследство американского дядюшки? Ведь маленькими «мерседесами» как будто не торгует частный сектор.
— Мы купили его в прошлом году в Риме, когда у моего мужа была там выставка.
— Понятно. — Он открыл капот и, заглянув вовнутрь, закричал: — Лаци!..
Из мастерской вышел веселый чумазый парнишка, лет пятнадцати — шестнадцати.
— Пойди-ка сюда. Барахлит всасывающий клапан, второй или четвертый. Вынь его, пошлифуй. Через полчасика я вернусь, и мы поставим его. Понял, что тебе надо сделать?
— Да.
— Точно?
— Точно.
— Ну и прекрасно. Сначала лучше проверь второй клапан. Вон тот, дурачок. Это же «мерси», отсюда надо считать… И тот четвертый… Идет? — И он крикнул толстому Моржу, продолжавшему стоять совершенно невозмутимо: — Дядя Габи, я пойду перекушу. Через полчаса приду и сделаю этот клапан.