[326], не дисконтировал военные расходы к уровню цен 1913 г.
Разница между недисконтированными и дисконтированными расходами указывает на потерю национального капитала вследствие эмиссионно-инфляционного финансирования экономики. Предъявленная к погашению, эта эмиссионно-инфляционная потеря капитала становится государственным долгом. Примером такого предъявления мог служить манифест Александра I от 2 февраля 1810 г., которым ассигнационный, по сути эмиссионно-инфляционный, долг был признан действительным государственным долгом[327].
Подобного признания, по крайней мере частичного, З. Каценеленбаум в середине 1917 г. ожидал и по итогам Первой мировой: «Придется, быть-можетъ, „отвердить» часть безпроцентнаго бумажноденежнаго долга… При всѣхъ этихъ условіяхъ мы можемъ выйти изъ войны и революціи съ государственнымъ долгомъ въ 65–70 милліардовъ рублей»[328], что уже составляло ~60 % Национального богатства. После этого мировая война продолжалась еще год.
Таб. 5. Государственный долг, по итогам Первой мировой войны, и Национальное богатство в 1913 г.[329]
Как бы ни были приблизительны эти оценки, они тем не менее указывают на то, что Россия, за 7 с лишним лет непрерывной тотальной войны, не только фактически потеряла весь свой национальный капитал, но и еще осталась должна сопоставимые суммы[330]. Внешнеэкономическое положение России в 1924 г. описывали американские эксперты Л. Пазвольский и Г. Мултон, которые, на основании тщательного исследования платежеспособности России, приходили к выводу, что «Россия не будет иметь возможности платить процентов ни по военным, ни по довоенным государственным долгам, ни по процентам, ни по дивидендам, причитающихся иностранным держателям русских промышленных ценных бумаг»[331].
Можно строить любые теории свободы, демократии, рынка, либерализма и т. п., но если нет Капитала, то они останутся только «благими пожеланиями…», поскольку без Капитала, без благоприятных условий для его накопления, капитализм существовать не может. «Рынок, – постулировал эту данность М. Покровский, – является следствием по отношению к капиталистическому хозяйству, но Капитал является его причиной»[332].
Политический строй всегда является производной от уровня и возможностей экономического развития общества. Демократия может существовать только при наличии необходимых и достаточных факторов производства, и прежде всего Капитала. Без Капитала, без благоприятных условий его накопления, государство может сохранять свою стабильность только в виде теократической мобилизационной структуры, принудительными мерами извлекающими необходимый Капитал для своего существования, опираясь на «абсолютизацию» религиозных, идеологических или националистических ценностей.
Национал-большевизм
Тактика национал-большевизма столь же осмысленна, сколь ясна и внутренне цельна его идеология.
Вопрос получения Капитала становился для России вопросом жизни и смерти. Для разрешения этой проблемы предлагалось три основные пути:
Первым был либеральный, его еще в 1918 г. предложил один из лидеров либеральной деловой среды и февральской революции А. Бубликов, который приходил к выводу, что «вне помощи какого-то иностранного капитала для России спасения нет»[334]. Единственный «здоровый» способ получения необходимого капитала А. Бубликов находил в немедленной продаже союзникам «всего имущества России, которое только может быть ею продано, как то банков, фабрик, заводов, залежей ископаемых, земель, поддающихся ирригации, лесов. Этим способом Россия на чисто коммерческих, а следовательно, здоровых и прочных основаниях получит валюту…»[335].
Правда полученная валюта большей частью должна была сразу уйти к тем же союзникам, на покрытие внешнего долга России. В виду падения курса рубля российские активы достались бы иностранным покупателям за бесценок, (даже по курсу сентября-октября 1917 г. в 2–3 раза, а начала 1918 г. в 4–5 раз дешевле), чем до войны[336]. «Если считать рубль обесцененным наполовину, – отмечал этот факт З. Каценеленбаум в начале осени 1917 г., – то долг, по которому нам придется платить в иностранной валюте, надо оценивать в 24 млрд рублей»[337].
Стоимость внешнего долга России, по текущему курсу конца 1917 – начала 1918 гг., в 2–3 раза превышала: величину капиталов вложенных во всю русскую промышленность и торговлю, в акционерной форме (5 млрд. руб.) + стоимость основных капиталов всех русских банков вместе взятых (1 млрд. руб.) + стоимость всей русской железнодорожной сети (9 млрд. рублей)[338].
То, что вырученных от распродажи всего материального национального богатства страны средств, даже при абсолютной честности и пуританском аскетизме правящих и деловых классов России, на восстановление и развитие все равно не хватит, понимал и сам А. Бубликов, и поэтому предлагал продавать даром не только национальные активы, но и труд: после войны «безработица неизбежна колоссальная… и понижение цен на рабочие руки…», что создает условия для привлечения иностранного капитала. «Я уже слышу, – восклицал Бубликов, – возражение, так значит распродажа России иностранцам? – Пора бы в двадцатом столетии бросить это затасканное словечко из ультранационалистического лексикона»[339]. Однако либеральный план «спасения России», из-за большевиков, тогда реализовать не удалось…
Второй план основывался на традиционном для России аграрном пути развития, и он успешно зарекомендовал себя во время Новой экономической политики (НЭПа): «в 1927 году мы имеем, – подводил ее итоги, И. Кондурушкин, – 1) восстановленную промышленность с довоенным размером производства; 2) восстановленный транспорт, работающий без перебоя; 3) твердую валюту; восстановленный и организованный рабочий класс (на 300 тысяч больше, чем в 1922 году)… 5) восстановленную посевную площадь и сельское хозяйство»[340].
Действительно НЭП показал впечатляющие результаты: с 1921 по 1926 гг. производство сельскохозяйственной продукции выросло в 2 раза и на 18 % превысило уровень 1913 г.; объем промышленного производства возрос более чем в 3 раза и практически приблизился к уровню 1913 г. А в следующем 1927 г. объем промышленной продукции превысил довоенный на 24 %. В 1927 и 1928 гг. прирост промышленного производства составил соответственно 13 и 19 %[341]. Средний темп прироста национального дохода в целом за 1921 – 1928 гг. составил 18 %. К 1928 г. по отношению к 1913 г. национальный доход на душу населения вырос на 10 %[342].
«За последние годы в ряде производственных отраслей, в первую очередь промышленных, мы – указывал в 1928 г. Н. Бухарин, – уже подошли к серьезным техническим сдвигам: наша нефтяная промышленность… пережила настоящую техническую революцию и почти переоборудована на американский лад; наше… сельскохозяйственное машиностроение, втрое превысил цифры довоенного уровня…; заложен фундамент нашей химической промышленности, и впервые на нашей территории мы приступаем к добыче азота из воздуха; электрификация, постройка электростанций неуклонно завоевывают все новые и новые позиции; хозяйственно-техническая революция выбрасывает свои щупальца и в деревню; мощно поддерживая и развивая кооперативные объединения крестьян, она уже выслала около 30 000 тракторов в поля и степи нашей страны…»[343].
В 1926 – 1927 гг. начинается строительство 16 крупных электростанций, в том числе Днепрогэса. В 1926-м закладываются 7 новых угольных шахт, в 1927-м – 16. Строятся Керченский металлургический завод, несколько медеплавильных заводов, Риддеровский (будущий Лениногорский) полиметаллический комбинат, Мариупольский трубный завод, Ростовский завод сельскохозяйственных машин и т. д. Были заложены Сталинградский тракторный завод и Кузнецкий металлургический[344]. Туркестано-Сибирская железная дорога, автомобильный завод АМО (ЗИС).
Активно развивалось сотрудничество с зарубежными фирмами, которые приобретали концессии, продукция концессионных предприятий с 1924/25 г. по 1926/27 г. выросла в 3 с лишним раза с 20 до 70 млн. руб.[345]. Концессионеры поставляли новую технику и оборудование, принимали у себя советских инженеров-стажеров: в 1925/1926 гг. стажировку прошли 320 инженеров, в 1927/1928 гг. – более 400, а в 1928/1929 гг. – более 500 человек. В 1926/1927 гг. концессионные предприятия давали всего около 1 % промышленной продукции, но они и смешанные акционерные общества, поставили более 60 % добытого свинца и серебра, почти 85 % марганцевой руды, 30 % золота, 22 % одежды и галантереи.
Не случайно программа развития в рамках нэповской модели получила широкое распространение. Идеи экономического автора НЭПа – министра финансов Г. Сокольникова, были поддержаны в высших партийных кругах Троцким, Зиновьевым и Каменевым… Теория Аграрной модели была изложена в многочисленных статьях и книгах Н. Бухарина, например, «Экономика переходного периода», она заключалась в курсе «на развитие земледелия, кооперировании сельского хозяйства во всех трех формах: производственной, торговой и сбытовой. Одинаковое и равномерное развитие всех тех форм при решительном отказе от административного принуждения….. Широкая государственная поддержка – кредитование и субсидии… Всемерное поощрение – снижение налогов, снижение оптовых цен, кредит… повышение цен на сельхозпродукцию и снижение на промтовары… словом бросить в крестьянскую Россию лозунг – «обогащайтесь»»[346].
Третий план носил прямо противоположный характер и основывался на мобилизации экономики для ее ускоренной индустриализации. Страстным сторонником это плана был С. Витте, со своей командой. Обосновывая необходимость его реализации, директор Департамента торговли и мануфактур, товарищ министра финансов В. Ковалевский в 1893 г. указывал: «Страны, исключительно земледельческие, в конечном своем результате обречены на бедность и политическое бессилие. Мириться с положением колоний и житниц можно лишь под давлением жестокой необходимости. Поэтому исключительная земледельческая идеология должна быть, под углом зрения народного хозяйства, отвергнута, как сулящая нам печальное будущее»[347].
Сравнивая темпы накопления капитала в аграрной и промышленной сферах, С. Витте в докладе Николаю II указывал, что «только одни промышленные районы Вашей империи проявляют действительную способность создавать новые капиталы, которые и находят себе хозяйственное помещение; эти капиталы и являются главным двигателем нашего промышленного прогресса, но так как удельный вес этой промышленности в нашем огромном народном хозяйстве сам по себе невелик, то и этой сберегательной силы оказывается недостаточно для ускорения процесса образования самостоятельной отечественной индустрии. А нет капиталов – нет и знаний, нет и предприимчивости»[348].
Темпы накопления Капитала в российском сельском хозяйстве были в разы ниже, чем в промышленности. Аграрный путь приводил только к всё большему закрепощению России в качестве колонии более развитых промышленных стран. В случае продолжения аграрного развития, приходил к выводу американский историк М. Корт, «Россия легко могла стать другой Индией или Китаем – колонизованными и расчлененными индустриальным Западом»[349].
Метрополии, пояснял существовавшую зависимость в 1899 г. С. Витте, «смотрят на свои колонии, как на выгодный рынок, куда они могут свободно сбывать произведения своего труда, своей промышленности и откуда могут властной рукой вычерпывать необходимое для них сырье. На этом зиждут свое экономическое могущество государства Западной Европы… Россия являлась и поныне, в некоторой степени, является такой гостеприимной колонией для всех промышленно развитых государств, щедро снабжая их дешевыми произведениями своей земли и дорого расплачиваясь за произведения их труда»[350].
В 1925 г. идеи мобилизационного пути развития были поддержаны группой И. Сталина, который на XIV съезде партии заявил, что Россия продолжает оставаться отсталой аграрной страной, где две трети всей продукции дает сельское хозяйство и только одну треть промышленность. В существующих условиях план Сокольникова, по словам Сталина, «выглядел, как план экономического закабаления СССР…, закрепления промышленной отсталости СССР…»[351].
Восстановление
Капиталы, капиталы, капиталы – вот те волшебные силы, которые и самую дикую пустыню превращают в рай.
Необходимость определения дальнейших путей индустриализации возникла уже на следующий год после введения НЭПа: в марте 1922 г., на XI съезде партии, Ленин заявил, что отступление кончено, и выдвинул лозунг: «Подготовка наступления на частнохозяйственный капитал». «Мы год отступали. Мы должны теперь сказать от имени партии – достаточно! Та цель, которую отступление преследовало, достигнута. Этот период кончается, или кончился. Теперь цель выдвигается другая – перегруппировка сил»[353]. Выступление Ленина вызвало ожесточенную дискуссию в партии, риторика которой, особенно в партийных кругах, все более приобретала характер революционной нетерпимости и крайнего радикализма.
Необходимость этой перегруппировки была вызвана тем, что разоренная мировой и гражданской войной деревня не могла обеспечить даже минимальный спрос для развития промышленности. Низкий спрос деревни приводил к тому, что промышленность в поисках оборотных средств была вынуждена распродавать свою продукцию ниже себестоимости, что привело, как отмечал А. Вайнштейн, к «проеданию основного капитала»: «рыночные цены на промышленные товары в течение 1921 г. и первого полугодия 1922 г. не обеспечивали не только расширенного, но и простого воспроизводства. Этот период можно охарактеризовать как период перекачки средств из государственной промышленности и города в сельское хозяйство»[354].
Выход из тупика, по словам С. Струмилина, предложил Л. Троцкий, который в январе 1923 г. на XII съезде партии призвал «пройти через стадию первоначального социалистического накопления», что привело к повышению цен на промышленную продукцию более чем в 2 раза (на 130 %)[355]. Одновременно (в апреле – сентябре), для кредитования промышленности и потребительского спроса, была резко увеличена эмиссия совзнака, что привело к всплеску инфляции (Гр. 4)[356]. Последняя, по словам Вайнштейна, ударила прежде всего по деревне: в «1923 г. реальные хлебные заготовительные цены оказались значительно ниже (почти вдвое) осенних 1922 г., в противоположность предшествующим годам и довоенному времени»[357].
Гр. 4. Темпы прироста индекса розничных цен в совзнаках, %[358]
Одновременное повышение цен на промышленные товары и снижение – на сельскохозяйственные, привело к резкому увеличению «ножниц цен»: если на 1.1.1923 разница между ценами на промышленные и сельскохозяйственные товары, по оптовому индексу Госплана, составляла 1,56 раза, то на 1.10.1923 уже – 3,1[359]. В результате, в октябре 1923 г. «неожиданно разразился кризис сбыта» промышленных товаров и правительство было вынуждено пойти на общее снижение цен на них[360]. В результате раствор «ножниц», сократился к 1.04.1924 до 1,33 раза[361].
Другая проблема, «со всей остротой выдвинутая движением цен в 1924 г.», состояла, отмечал А. Вайнштейн, в „рваческом” характере частной торговли[362], которая привела к образованию еще одних «ножниц цен» – «оптово-розничных»[363]. Борьба с этими «ножницами» привела к созданию в 1924 г. Наркомата торговли, для вытеснения из нее частника.
Соотношение частного и государственного секторов экономики в 1923 г. характеризовалось следующими цифрами: оптовая торговля на 77 % находилась в руках у государства, на 8 % у кооперации, на 15 % – в частных руках. Розничная – на 83 % принадлежала частному сектору и лишь на 7 % государству. В то же время доля частной промышленности в валовой продукции всей промышленности в 1925 г., по данным Госплана составляла всего 3,8 %[364].
Расширенная оценка Ю. Ларина давала общую долю капиталистической промышленности в валовой промышленной продукции СССР в 1925/1926 гг. в 12 %[365]. При этом доля частной промышленности в сфере производства товаров народного потребления достигала 24 %[366]. На частную промышленность приходилось 42 % всех рабочих сил страны[367]. Доля капиталистического капитала, в общем промышленном капитале страны, в 1927 г. составляла 5,7 %, в то время как государства – 85,6 %, остальное приходилось на частников и кооперативы[368].
Государственная торговля, административными мерами, постепенно вытесняла частную: удельный вес последней в розничном торговом обороте страны упал с 55,6 % в 1922/23[369], до 50 % – в 1924 г., 34,6 % – в 1927 г. 23,6 % – в 1928 г. и до 5,6 % – в 1930 г.[370] Ответом стало еще большее сжатие товарного рынка и рост спекуляции. Уже в 1926 г. председатель ВСНХ Ф. Дзержинский указывал, что «на почве товарного голода НЭП, особенно в Москве, принял характер ничем не прикрытой, для всех бросающейся в глаза спекуляции, обогащения и наглости. Этот дух спекуляции уже перебросился и в государственные, и кооперативные учреждения и втягивает в себя всё большее количество лиц, вплоть до коммунистов»[371].
Прибыль в государственных предприятиях, по данным ЦСУ, составляла 3,5 %, в кооперативных – 15,8 %, капиталистических – 27,8 %, концессионных – 45,8 %, а в арендованных капиталистами – 64 %[372]. Основная причина этих различий заключалась не только в более высокой эффективности частника, но и главным образом в том, что частный капитал извлекал прибыль не только из сферы производства, но и из сферы потребления – за счет завышения розничных цен. По данным Центросоюза, на 1 октября 1925 г. в деревне, в сельских кооперативах наценка составляла 47 % над оптовой ценой на промышленные товары, а у частных розничных сельских торговцев она составляла не менее 100 %, а иногда и выше. Именно в этом «выражается участие нашей буржуазии в распределении национального дохода», вопрос о розничной торговле, приходил к выводу Ю. Ларин, является «основным звеном наших затруднений»[373].
Другая причина «высокой эффективности» частных предприятий крылась в широко распространившейся с началом НЭПа коррупции. Исследовавший источники накопления первоначального капитала в период НЭПа Ю. Ларин в 1927 г. приходил к выводу, что «первым… методом нелегальной деятельности по созданию частного капитала было наличие его соучастников и агентов в государственном аппарате…, из частных предпринимателей, дела которых слушались судом в 1924 – 1926 гг., состояло на государственной службе до 1921 г. – ни много, ни мало – 90 %»[374]. Ф. Дзержинский уже в 1923 г. указывал на «неслыханное, бесстыдное взяточничество, хищения, нерадения, вопиющая бесхозяйственность, характеризующая наш так называемый «хозрасчет», преступления, перекачивающие госимущество в частные карманы»[375].
Подобные явления сопровождали попытку перехода на хозрасчет и в 1960-е гг., во время Хрущевской оттепели. Тогда резко «вырос, – как отмечают Л. Гордон и Э. Клопов, – размах дифференциации основной части населения по уровню материального положения…, широко распространились спекуляция, коррупция и другие корыстные преступления, в целом ряде мест произошло сращивание звеньев партийного и государственного аппарата с преступными элементами»[376]. «В коридорах власти на самых разных ее уровнях, подчас очень высоких, – подчеркивал Пленум ЦК КПСС 1988 г., – (в 1960-е гг.) начало ощущаться смрадное дыхание организованной преступности, запах того, что сегодня обозначают понятием «коррумпированные группы»»[377].
Внешним ограничителем ценовой политики государства выступал мировой рынок, который характеризовался тем, что сельскохозяйственные цены на нем были выше, чем в России, а промышленные – ниже (Таб. 6). Именно эта разница в ценах, обеспечивала российским сельхозтоварам конкурентоспособность на мировом рынке и позволяла получать необходимые валютные ресурсы для индустриализации.
С особой отчетливостью этот внешний ограничитель проявился в 1925 г., когда в связи с неблагоприятными погодными условиями и большим размахом «ножниц цен», крестьяне подняли цены на свою продукцию. В результате разница в ценах с внешним рынком «оказывается настолько небольшой, что экспорт советских сельскохозяйственных товаров при сохранении довоенного паритета рубля становится невозможным»[378].
Таб. 6. Средний индекс цен по: Англии, Германии, Франции и США, по отношению к СССР = 100[379]
Рост цен на сельхозпродукцию сузил размах «ножниц цен», что вынудило правительство вновь вернуться к эмиссионному (кредитному) финансированию экономики «Количество денег в обращении с 1 июня по 1 декабря 1925 г. увеличилось на 63 %»[380]. Для предотвращения раскручивания инфляции, вслед за установлением директивных цен на промышленную продукцию в 1923 г., в сентябре 1925 г. были установлены директивные цены – на сельскохозяйственную. «В конце концов развитие рыночных отношений уничтожает самое себя, – приходил к выводу Н. Бухарин, – и сам рынок рано или поздно отомрёт, ибо всё заменится государственно-кооперативным распределением производимых продуктов»[381].
«Я вынес твердое убеждение о банкротстве нашей системы управления…, – приходил к выводу председатель ВСНХ Ф. Дзержинский летом 1926 г., – Эту систему надо отбросить, она обречена»[382]; в случае «не принятия реальных мер со стороны правительства для кредитования промышленности и снижения розничных цен…, я снимаю всякую ответственность за состояние нашей промышленности и ВСНХ и ввиду этого прошу Вас возбудить вопрос… о моей отставке»[383]. Действительно, предвестник очередного кризиса проявился уже в июле-сентябре 1926 г., когда дефицит товаров составил 277 млн. рублей, через год за те же месяцы он достиг – 558 млн. руб.[384]
Продовольственный кризис 1927 гг. непосредственно выразился в нежелании крестьян поставлять хлеб по низким закупочным ценам, в условиях высоких цен на промышленные товары. В конце 1927 г. крестьяне резко сокращают поставки продовольствия, в декабре недостача по хлебозаготовкам приняла катастрофические размеры. «Московская осень 1927 года, – вспоминал югославский коммунист А. Чилига, – была отмечена новым для меня явлением: в магазинах не было масла, сыра, молока. Потом начались перебои в продаже хлеба»[385].
Причина кризиса, по словам Ю. Ларина (1927 г.), заключалась в том, что «высокие цены на внутреннем рынке повели к сокращению суммы и массы товарооборота в стране вообще и тем самым – к падению курса червонца на внутреннем рынке, что создало…, «угрозу устойчивости червонного рубля»», что повлекло за собой «сжатие кредитов, а оно, в свою очередь, ударило по дальнейшему расширению промышленности и сельского хозяйства. Вся эта цепь хозяйственных затруднений началась, таким образом, если брать в хронологическом порядке, с факта слишком высоких цен на нашем внутреннем рынке на предметы нашего сельскохозяйственного вывоза за границу, т. е. на предметы крестьянского производства. Цены эти, в свою очередь, явились, как известно, ответом на высокие розничные цены изделий промышленности, которые город доставлял в деревню»[386].
Для поддержания курса «червонного рубля» правительство было вынуждено пойти на субсидирование экспорта: «По подсчётам Наркомторга, из всего вывоза, какой мы производим в 1926/27 г., приходится на прибыльный 448 млн. руб. и на убыточный 345 млн. руб., в том числе сильно убыточный около 235 млн. руб. Одних только премий по покрытию убытков, по подсчёту Госплана, требуется в 1926/27 г. около 50 млн. руб… Нерентабельность экспорта повела у нас к сжатию импорта сырья и оборудования, к необходимости замедлять темп расширения текущего производства сравнительно с технически возможным (опыт 1925/26 г.) и сдерживать программу нового промышленного строительства»[387].
«Основная линия, по которой должна пойти наша индустрия, основная линия, которая должна определить все ее дальнейшие шаги, – определял в марте 1927 г. задачу момента И. Сталин, – это есть линия систематического снижения себестоимости промышленной продукции, линия систематического снижения отпускных цен на промышленные товары. Это та столбовая дорога, по которой должна идти наша индустрия…»[388]. Эта основная линия выразилась прежде всего в том, что «начался процесс резкого перераспределения государственных средств в пользу промышленности». Кроме этого, были снижены закупочные цены на некоторые сельхозкультуры; практически удвоен сельхозналог на зажиточных крестьян с 12 до 20–21 % дохода и т. д.[389].
Однако положение с хлебозаготовками в 1928 г. оказалось еще хуже, чем в 1927 г., в городах была введена карточная система. Голод приближался стремительно в 1929 г. рабочий получал 600 гр. хлеба в день, члены семьи по 300; жиров от 200 гр. до литра растительного масла и 1 кг. сахара в месяц[390]. Уже в конце 1927 г. началась конфискация хлебных «излишков», обыски крестьянских амбаров, установление постов на дорогах, препятствовавших привозу хлеба на городские рынки. В феврале 1928 г. вводится наказание до 3 лет лишения свободы за «злостное повышение цен на товары путем скупки, сокрытия или невыпуска таковых на рынок». В деревню направляются 30 тыс. членов партии и воинские команды для выбивания хлеба.
«За недоимки срывали крыши с хат, взламывали двери погребов, заливали печи водой, чтобы их нельзя было топить в морозные дни, забивали окна досками, лишая людей света, их не допускали к колодцам за водой, отказывали в приеме молока на молокозаводах, лишали медицинской помощи, исключали из школы детей, чьи родители подвергались бойкоту и т. д.»[391].
Виновным в срыве хлебозаготовок был объявлен кулак: «Кулацкие слои деревни придерживали излишки хлеба, в особенности в связи с выявившимся в 1928 г. недостатком в промышленных товарах и ростом цен на них. Все это привело к затруднениям в хлебозаготовках в кампанию 1927/28 г.»[392]. «Можно и нужно, – призывал Н. Бухарин в 1927 г., – перейти к более форсированному наступлению на капиталистические элементы, в первую очередь, на кулачество»[393]. Планомерное наступление на кулака началось уже с 1926 г.: зажиточные крестьяне лишались прав на получение кредитов и приобретение тракторов, избирательных прав, исключались из потребительской кооперации и т. д.
«Вообще кулак из экономической категории деревни превратился в политического козла отпущения; – приходил к выводу М. Калинин, – где что бы ни стряслось – гадит кулак…, но ведь расслоение деревни есть необходимое следствие её экономического роста»[394]. Закономерно, что «ограничение возможностей роста крестьянских хозяйств выше среднего уровня повлияло и на поведение основной массы крестьян. Такие меры ориентировали их не на накопление, а на потребление»[395], и к сокращению посевных площадей (с 94,7 млн. га в 1927 г. до 92,2 млн. га в 1928 г.), «ввиду чего партия и правительство пошли на увеличение заготовительных цен на хлеба»[396].
Органические причины кризиса крылись в кризисе системы хозяйствования, которая отличалась крайне низкой эффективностью и забюрократизированностью. «Чтобы государство не обанкротилось, – писал В. Куйбышеву уже в 1923 г. председатель ВСНХ Ф. Дзержинский, – необходимо разрешить проблему госаппаратов… Каково настоящее положение… Неудержимое раздутие штатов… чудовищная бюрократизация всякого дела – горы бумаг и сотни тысяч писак: захваты больших зданий и помещений; автомобильная эпидемия; миллионы излишеств. Это легальное кормление и пожирание госимущества этой саранчой»[397].
О качестве планирования, по сравнению с рыночной торговлей, говорил, например, тот факт, что «если осенью 1913 г. превышение цены на рожь в потребляющих районах, над заготовительными, составляло 30 коп., то в 1925/26 г. оно составило – 55, а в 1926/27 г. – уже 99 коп.»[398]. Торговля вообще воспринималась, как нечто второстепенное: «не следует забывать, что торговля, – указывал в 1926 г. орган Наркомата торговли «Торговые известия», – не самоцель, что она является фактором производным и служебным…»[399].
В объяснение Фундаментальных причин кризиса было выдвинуто несколько теорий, наиболее популярной из которых, по словам Ю. Голанда, была концепция, согласно которой в основе всех хозяйственных трудностей лежала диспропорция между развитием сельского хозяйства и промышленности, т. е. недопроизводство промтоваров. Наиболее полно она была обоснована Е. Преображенским в 1925 г., который отмечал, что в результате революции, давшей крестьянам землю и снизившей налоговые, и прочие государственные платежи, благосостояние крестьянства выросло, вследствие чего увеличился его платёжеспособный спрос: «здесь и лежит ключ для объяснения того, почему мы имеем теперь столь упорный товарный голод». Выход видный экономист Е. Преображенский находил в форсированном развитии промышленности[400].
«Здоровый рост хозяйства всей страны, – подтверждал зам. председателя ВСНХ Э. Квиринг, – требует ещё большего роста промышленности для полного удовлетворения этих потребностей, и товарный голод, выражающийся в громадном росте розничных цен на промышленные товары, предъявляет нам требование максимального развёртывания нашей промышленности»[401]. С критикой теории диспропорций выступил видный экономист Н. Кондратьев, который замечал, что она находится в явном противоречии с фактами недостаточного предложения сельскохозяйственной продукции, роста цен на неё, срыва заготовительных планов[402].
Основной фундаментальной причиной кризиса, приходил к выводу в марте 1926 г. предсовнаркома А. Рыков, «является форсированный рост платёжеспособного спроса, далеко превосходивший предложение товаров, и попытки вызвать такое развитие производительных сил страны, которое выходило за пределы реальных возможностей…»[403]. Предлагаемый объём капиталовложений, подтверждал Ф. Дзержинский, при рассмотрении планов на 1926/27 гг., превышает возможности страны и может привести к усилению товарного голода[404].
«На что мы обращали внимание, – подтверждала в 1926 г. эти выводы «Финансовая газета», – и что ускользает из поля зрения… руководителей нашей промышленности – это необходимость определённой пропорции между развитием промышленности и реальным накоплением средств в народном хозяйстве. Проще говоря, мы исходим не из того, что нужно, а из того, что можно»[405]. «Мы обязаны нашими затруднениями недостатку реальных ресурсов…, – подтверждал крупный экономист начальник управления Наркомата финансов Л. Юровский, – форсирование развития хозяйства при наличии такого недостатка ведёт не к сокращению, а к усилению бестоварья»[406].
Восстановительный этап развития советской экономики непосредственно уперся в нехватку Капитала для развития промышленного производства и в объективно ограниченные (климатическо-географическими условиями) возможности русской деревни по его накоплению!
Конвульсии кризиса 1926/1927 гг. были лишь свидетельством завершения «восстановительного периода» советской промышленности[407], который, по словам С. Струмилина, прошел с очевидным успехом, уже к 1926 г. продукция советской промышленности достигла уровня 1913 г.[408] При этом, отмечал С. Струмилин, «за указанные годы мы не имели возможности делать сколько-нибудь значительных вложений в основные фонды советской промышленности. И они выросли с 1920 по 1927 г. с 8090 до 9015 млн. руб., всего на 11,4 %. Тем не менее, продукция ее за эти годы увеличилась в 9 раз, а выработка рабочих в 4 раза!..»[409]
Эти впечатляющие успехи были достигнуты за счет компенсаторного роста (Гр. 5), основывающегося на прежнем уровне развития производительных сил, и не требующего для своего восстановления больших дополнительных вложений. Тем не менее, последние все же были необходимы и они были получены за счет резкого сжатия потребления, причем это сжатие, в условиях плановой экономики, осуществлялось совершенно другими методами, чем в рыночной: если в рыночной экономике сжатие потребления осуществляется, прежде всего, со стороны спроса, то в плановой – предложения.
Гр. 5. Индекс промышленного производства, 1913 г. = 100 %[410]
Именно эта особенность привела к тому, что «угрозы перепроизводства в нашей стране оказались совершенно эфемерными, – восклицал С. Струмилин, – Несмотря на бурные темпы восстановительного процесса, рост покупательной способности в стране обгонял даже эти темпы возрастания продукции, и страна все время испытывала высокую конъюнктуру, которую в терминах капиталистического рынка можно бы назвать «товарным голодом»»[411].
Потребительский кризис в рыночных условиях создается со стороны спроса и выражается в «перепроизводстве», а в плановых – предложения, что выражается в «товарном голоде» – «недопотреблении» (т. е. в недопроизводстве потребительских товаров, в том числе и по доступным ценам).
Советская модель «это не рыночная экономика, а экономика потребления, – пояснял видный немецкий политэкономист Р. Гильфердинг, – То, что произведено и как произведено, определяется теперь не ценой, но государственной плановой комиссией, которая устанавливает характер и размеры производства. На взгляд извне цены и заработная плата все еще существуют, но их функция полностью изменилась. Они больше не определяют ход производства… Цены и заработная плата теперь только инструменты распределения, определяющего ту долю, которую каждый человек должен получить из общей суммы, которую центральное правительство выделяет всему населению… Цены стали символами распределения, но они больше не являются регуляторами национальной экономики»[412].
«Товарный голод» был признаком не здоровья экономики, как полагал Струмилин, – а планового сжатия потребления, для извлечения средств на восстановление промышленности. Механизм этого сжатия основывался на оптовых ценах, которые в этот период, как отмечал А. Вайнштейн, «в сильнейшей степени подвергались мощному регулирующему воздействию государства»[413].
«Крестьянство платит государству не только обычные налоги, прямые и косвенные, – пояснял И. Сталин в 1928 г., – но оно еще переплачивает на сравнительно высоких ценах на товары от промышленности… и недополучает на ценах на сельскохозяйственные продукты… Это есть добавочный налог на крестьянство… Это есть нечто вроде «дани», нечто вроде сверх налога, который мы вынуждены брать временно для того, чтобы сохранить и развить дальше нынешний темп развития индустрии»[414].
Завершение «восстановительного» этапа было связано с тем, что возможности взимания этой «дани», выражавшейся в «ножницах цен» между промышленными и сельскохозяйственными товарами, оказались к 1928 г., по словам А. Вайнштейна, «блестяще» ликвидированы (Таб. 7)[415].
Таким образом, уже в 1928 г. страна возвращалась к ситуации 1921–1922 г., когда деревня фактически финансировалась за счет перекачки средств из города. Возможности дальнейшего сжатия потребления деревни, при существующей хозяйственной модели, оказались практически исчерпаны. Свидетельством тому являлся тот факт, что «повышение плановых цен в 1928 г. оказалось недостаточным для сближения цен разных секторов – базарные цены увеличивались в гораздо большей степени, в результате чего к началу 1929 г…, – отмечал А. Вайнштейн, – Синтез двух основных начал ценообразования… на сельскохозяйственные продукты сменился наличием двух резко различающихся между собой уровней цен, в дальнейшем более обособляющихся и независимых друг от друга»[416].
Таб. 7. «Ножницы цен» между промышленными и сельскохозяйственными товарами, %[417]
Действительно на 1.01.1929 индекс цен сельскохозяйственных товаров в частной торговле превысил аналогичный индекс обобществленной торговли на 62,5 %, в то время как на начальную дату – 1.10.1924 это превышение составляло только 11 %[418]. Уже в 1928 г. в отдельных городах стали вводиться карточки, в 1929 г. они были введены повсеместно. Дальнейшее развитие народного хозяйства, приходил к выводу А. Вайнштейн, уперлось с одной стороны «в необходимость внутрипромышленного накопления…, а с другой, было бесцельно, ибо…(из-за низкой покупательной способности деревни) не дошло бы до потребителя, а осталось в товаропроводящей сети»[419].
Этот результат был спрогнозирован С. Прокоповичем, еще в декабре 1916 г.: после краткого оживления экономики после войны, писал он, «затем неизбежно должен последовать промышленный застой, который будет тянуться много лет. Война истребила множество материальных ценностей… Капиталов… После войны, труд человека будет гораздо хуже оборудован средствами производства, чем до войны. И промышленность, и сельское хозяйство будут лишены средств для своего развития. Те крохи, которые можно будет собрать, уйдут на приспособление к задачам мирного времени мобилизованной промышленности»[420].
Продолжение «восстановительного» этапа уперлось в истощение основного источника Капитала, необходимого, как для развития промышленности, так и одновременно создания платежеспособного рынка сбыта на промышленные товары, который, в то время, крылся прежде всего в деревне.
К завершению «восстановительного этапа» – к 1927/28 гг., доля промышленности в ЧНП достигла уровня 1913 г. и составила ~ 28 %; доля сельского хозяйства, представлявшего 82 % населения, вернулась на свои ~ 50 %; остальное давали услуги[421]. Вывести экономику аграрной страны, где в 1926 г. еще 40 % пахотных орудий по-прежнему составляли деревянные сохи[422], на новый – индустриальный уровень должен был следующий этап развития, который получил название «реконструкции»[423], и для своего осуществления, он требовал, прежде всего, – Капитала!!!
Мальтус раскрыл Дьявола
Мальтус раскрыл Дьявола.
Проблема накопления Капитала, для перехода на новый этап развития, становилась вопросом жизни и смерти для страны! Но даже она меркла, по сравнению с другой проблемой – с проблемой все более нарастающего аграрного перенаселения – огромного и все увеличивающегося количества «лишних рук». Остроту этой проблемы наглядно демонстрировал тот факт, что именно требование растущим избыточным крестьянским населением «земли», определило падение, как царского, так и Временного, и всех последующих «белых» правительств[425].
«Необычайные происшествия последних двух лет в России, колоссальное потрясение общества, которое опрокинуло все, что казалось наиболее прочным… являются, – отмечал этот факт в 1919 г. Дж. Кейнс, – гораздо более следствием роста населения, нежели деятельности Ленина или заблуждений Николая…»[426]. «Земельный вопрос, – подтверждал ближайший сподвижник Колчака Г. Гинс, – есть основной вопрос всей русской революции»[427].
Национализация земли и огромные потери населения во время мировой и гражданской войн, лишь отсрочили разрешение этой проблемы. Численность населения быстро восстанавливалась: с 1923 по 1939 гг. СССР имел самые высокие темпы естественного прироста населения среди всех Великих стран мира: с 1923 по 1929 гг. – 2 % в год, а с 1923 по 1939 гг. – 1,37 %, что было в 2 раза выше, чем у Германии – 0,77 %, в 4-ре, чем у Англии – 0,37 %; у Франции – 0,1 %[428]. К 1939 г. население СССР, по численности, было сопоставимо с населением всей Западной Европы. Один его прирост был сопоставим с населением всей Франции (Гр. 6).
Гр. 6. Естественный прирост населения 1919–1939 гг. (СССР 1923–1939 гг., в границах до 1939 г.), млн. чел.[429]
На Россию давила «растущая масса людей, оккупировавшая седьмую часть земной поверхности…, – отмечал уже в 1922 г. Дж. Кейнс, – Россия нестабильна снизу из-за разбухания населения…»[430]. Избыточность аграрного населения только по 4 районам СССР, Л. Лубны – Герцык в 1923 г. определял в 7–10 млн. чел. По данным Госплана УССР численность избыточного населения одной Украины в 1925 г. составляла 6–7 млн. чел[431]. Н. Ограновский исчислял размер аграрного перенаселения СССР в 19,9 млн. чел. По данным А. Чаянова общее количество «лишних рук» в России уже в 1924 г. достигло предвоенного уровня в 20–30 млн. человек[432].
Деревня пыталась разрешить проблему «лишних рук», своими традиционными способами, и прежде всего, путем деградации производительных сил, а именно: повышением трудоемкости работ за счет снижения их эффективности. Отмечая этот факт, А. Чаянов указывал, что для русских крестьян была важна не выработка (заработок), а занятость всех членов семьи. Так производство овса на одной десятине в 1924 г. в Волоколамском уезде занимает 22 рабочих дня и дает 46 рублей дохода. Лен требует – 83 дня, дает доход 91 рубль. Тем не менее, крестьяне заменяют овес льном, что позволяет занять всех работников, хотя эффективность труда при этом снижается в два раза[433].
Но основной мерой борьбы с аграрным перенаселением стал передел земли, который привел к быстрому увеличению количества крестьянских дворов и соответственно сокращению их размеров. «Основа наших хлебных затруднений, – отмечал этот факт И. Сталин в 1928 г., – состоит в прогрессирующей распыленности и раздробленности сельского хозяйства. Это факт, что сельское хозяйство мельчает, особенно зерновое хозяйство, становясь все менее рентабельным и малотоварным. Ежели мы имели до революции около 15–16 млн. крестьянских хозяйств, то теперь мы имеем их до 24–25 млн., причем процесс дробления имеет тенденцию к дальнейшему усилению»[434].
Уменьшение крестьянских хозяйств стало одной из основных причин резкого снижения эффективности товарного сельхозпроизводства. Данная закономерность, по словам исследователя деревни 1920-х гг. А. Хрящевой, заключалась в том, что: «благодаря особенностям мелкого хозяйства он (хлеб) при неблагоприятных условиях утилизируется в своем хозяйстве в порядке повышения норм потребления, накопления и откорма скота»[435].
Так и происходило, подтверждал А. Вайнштейн[436], в связи с ростом населения среднедушевые посевы зерновых сократились на 9 % и составили в 1928 г. всего 0,75 га. За счет некоторого роста урожайности производство зерна на душу сельского населения выросло до 570 кг. При этом заметно возросло поголовье скота – до 60 голов крупного рогатого скота на 100 га пашни в 1928 г. против 55 в 1913 г. Больше стало и птицы. На их прокорм в 1928 г. расходовалось почти 32 % зерна[437], в этой связи даже официальные зерновые нормы откорма скота, по сравнению с дореволюционным периодом, были повышены[438]. Конечно, питание крестьян заметно улучшилось, но при этом товарное производство зерна, отмечал И. Сталин в 1928 г., сократилось более чем вдвое[439] – с 33–34 % в 1910–1913 гг.[440]до 14–15 % в 1927–1928 гг.[441].
Трудности с хлебозаготовками объясняются не «ошибками», приходил к выводу Сталин, а «прежде всего и главным образом, изменением строения нашего сельского хозяйства в результате Октябрьской революции, переходом от крупного помещичьего и крупного кулацкого хозяйства, дававшего наибольшее количество товарного хлеба, к мелкому и среднему крестьянскому хозяйству, дающему наименьшее количество товарного хлеба. Сталин ссылался на то, что почерпнул эти сведения из «записки члена коллегии ЦСУ Немчинова»[442].
«Мелким хозяйствам, из нужды не выйти»[443], – приходил к выводу В. Ленин еще в 1917–1919 гг.: «Если мы будем сидеть по-старому в мелких хозяйствах, хотя и вольными гражданами на вольной земле, нам все равно грозит неминуемая гибель»[444]. «Не подлежало сомнению, что при таком состоянии зернового хозяйства, – подтверждал Сталин в 1928 г., – армия и города СССР должны были очутиться перед лицом хронического голода»[445]. Непрерывный передел земли, предупреждал еще во время гражданской войны «белый» ген. А. Деникин, приведет «к бесконечной гражданской войне, потому что существует еще множество и вовсе безземельных крестьян, а для дележа остается всего только 45 000 000 десятин пахотных земель, которые необходимо разделить между 20 000 000 крестьянских дворов»[446].
«Многие катастрофы прошлого, отбросившие развитие человечества на столетия назад, произошли, – подтверждал эти выводы Дж. Кейнс, – по причине внезапного исчезновения (как по естественным причинам, так по вине человека) временно благоприятных условий, обеспечивших рост населения более того уровня, который мог бы быть обеспечен по окончании благоприятного периода»[447]. Благоприятный период для русских крестьян заканчивался с разделом последних запасов пахотных земель.
Наглядное понимание состояния российского аграрного сектора, дает его сравнение с германским, по структуре хозяйств, средним площадям, приходящимся на них, и доле обрабатываемой земли. Как видно из приводимой таблицы (Таб. 8) практически все российские крестьянские хозяйства, даже относившиеся к кулакам, по обрабатываемой площади, едва входили в число мелких хозяйств Германии.
Таб. 8. Структура аграрного хозяйства, по площади обрабатываемой земли[448]
Помимо размеров хозяйств следует учитывать и их особенности: во-первых, урожайность в Германии была в 2–3 раза выше, чем в среднем по России[449]; во-вторых, основными производителями зерна в Германии являлись крупные и средние аграрные хозяйства, мелкие фермы занимались в основном откормом скота и птицы, на покупных кормах[450]; в-третьих, хозяйства площадью менее 2 Га, в Германии являлись, по сути, подсобными хозяйствами – их владельцы имели сторонние источники дохода[451].
Все попытки разрешения проблемы огромного и все более нарастающего аграрного перенаселения царским правительством закончились полным провалом, что привело к революциям 1905 и 1917 гг., основной движущей силой которых было крестьянство, единственным требованием которого была – Земля[452]. Одна из ключевых причин этого провала заключалась в том, что значительная часть тех скромных национальных Капиталов, которые могли смягчить проблему, за счет создания рабочих мест в промышленности и городах, была просто «проедена» высшими сословиями и имущими классами империи[453].
Но революции сами по себе не могли разрешить проблему аграрного перенаселения, даже в такой огромной стране, как Россия доступной земли просто не было. К началу ХХ века накопившийся демографический (крестьянский) навес в России достиг такого размера, что разрешить его безболезненным путем, отмечал видный немецкий политэкономист М. Вебер в 1905 г., было уже невозможно: «Из исторического опыта следует, что проведение самой (аграрной) реформы и затем установление новых арендных отношений на такой территории и при таком количестве заинтересованных участников возможно только при условии деспотического правительства и стабильной экономики. Миллионы крестьян, арендующих землю у государства, образуют класс колонов таких масштабов, которые знали разве что Древний Египет и Римская империя. Бюрократическое правительство не может решить эту проблему, потому что неспособно выступать против аристократии и класса земельных собственников. А демократическому правительству будет не хватать «железной» авторитарности и беспощадности в отношении крестьянства»[454]…
Но даже деспотическое установление новых арендных отношений, неспособно разрешить проблемы огромного аграрного перенаселения России, указывал М. Вебер: сразу после реформы «неизбежен глубокий экономический упадок на 10–20 лет, пока «новая» мелкобуржуазная Россия проникнется духом капитализма, и тут придется выбирать между «материальными» и «этическими» целями»[455]. «До сих пор сущность и действие закона народонаселения не были поняты, – пояснял сущность этого выбора еще Т. Мальтус, – Когда политическое неудовольствие присоединяется к воплям, вызванным голодом, когда революция производится народом из-за нужды и недостатка пропитания, то следует ожидать постоянных кровопролитий и насилий, которые могут быть остановлены лишь безусловным деспотизмом»[456].
Проблема аграрного перенаселение в полной мере созрела уже к середине 1920-х гг.: доля рентабельных хозяйств стремительно сокращалась, если в 1923/24 гг. на 12 % хозяйств приходилось 54 % всех товарных излишков хлеба, то 1925 г. те же 12 % хозяйств давали уже 61 % излишков, а в 1926 г. на 11 % хозяйств приходилось 76 % всех товарных излишков[457]. Мелкие едва выживали за счет своего полунатурального хозяйства.
О последствиях этого явления Дж. Кейнс предупреждал в 1925 г., в своем выступлении на Пленуме ВСНХ СССР: «Я полагаю, что бедность России до войны вызывалась в значительной мере чрезмерным увеличением населения, чем какой-либо другой причиной. Война и Революция вызвали уменьшение населения. Но теперь…, опять наблюдается значительное превышение рождаемости над смертностью. Для экономического будущего России – это большая опасность. Одним из важнейших вопросов государственной политики является соответствие между приростом населения и развитием производительных сил страны»[458].
«При прочих равных условиях, – подтверждал в 1926 г. видный экономист-аграрник Л. Литошенко, – ни одна культурная нация Европы не вынесла бы той степени перенаселенности, с которой десятилетиями мирился русский народ»[459]. И вместе с тем аграрное перенаселение ставило непреодолимую преграду на пути любой попытки интенсификации сельского хозяйства, поскольку последняя неизбежно многократно катализировала проблему «лишних рук» в деревне. Например, Г. Форд рекламировал свою продукцию, приводя следующее сравнение: «Один трактор с трактористом заменяет 32 лошади и 16 человек, при этом себестоимость обработки поля трактором в 3–4 раза ниже, чем лошадьми»[460].
Единственное спасение ведущие экономисты, такие как В. Воронцов, М. Туган-Барановский, Н. Карышев и др., уже с 1890-х гг. видели в кооперации. Общую мысль передавали слова А. Кауфмана: кооперация «одно из важнейших и необходимейших условий прогресса нашего крестьянского земледелия, а вместе с тем и коренного разрешения нашего земельного вопроса»[461].
Кооперация получила широкое распространение после революции 1905 г. «И это, конечно, знаменательный факт, – отмечал в 1915 г. Ч. Саролеа, – что за несколько лет двадцать тысяч сельскохозяйственных кооперативов обновили хозяйственную жизнь страны»[462]. Но это было только началом, предупреждал Первый сельскохозяйственный съезд в Киеве в 1913 г.: «Единственное, что будет способно спасти мельчайшие хозяйства после развёрстывания – это образование из них добровольных товариществ для совместного использования земли… Главнейшей основой существования названных товариществ должна явиться коллективная обработка»[463]. Формируя свою аграрную программу, российские либералы в 1915 г. приходили к выводу, что «Русское сельское хозяйство может подняться только на плечах кооперации»[464].
«Дальнейший переход неминуемо состоит в том, – подтверждал эти выводы В. Ленин, – чтобы наименее выгодное отсталое, мелкое обособленное крестьянское хозяйство, постепенно объединялось, сорганизовало общественное, крупное земледельческое хозяйство»[465]. «Социализм – это строй цивилизованных кооператоров», но «лишь те объединения ценны, – указывал В. Ленин, – которые проведены самими крестьянами по их собственному почину и выгоды коих проверены ими на практике»[466]. «Мы думаем осуществить коллективизм в сельском хозяйстве постепенно, мерами экономического, финансового и культурно-политического порядка…, – подтверждал в ноябре 1927 г. Сталин, – К этому дело идет, но к этому дело еще не пришло и не скоро придет. Почему? Потому, между прочим, что на это нужны громадные финансы, которых нет еще у нашего государства…»[467].
Кооперация это хорошо, но она не является панацей, указывал представитель Госдепа США Р. Келли: «Выбрав колхозный путь вместо столыпинского», большевики лишь «отсрочили переселение деревни». Однако через некоторое время «улучшение организации колхозов создаст в них огромные излишки рабочей силы, которую некуда будет девать. Рост производительности труда в промышленности должен создать ту же проблему в городах…»[468]. Эта проблема возникла уже в 1925 г., когда Дж. Кейнс указывал, что безработными в России были 20–25 % всех промышленных рабочих. Но это было только началом, предупреждал Кейнс, в скором времени из-за массовой миграции крестьян в города «безработица достигнет невиданного уровня»[469].
Действительно, под давлением обостряющейся нужды «лишние руки» из деревни хлынули в города: число только зарегистрированных на бирже труда безработных с 1922 по 1929 гг. выросло почти в 10 раз и составило 1,7 млн. чел.[470] «Если нэп спас крестьянина от катастрофы, – замечал в этой связи английский историк Э. Карр, – то он же поставил промышленность и рынок труда на грань хаоса»[471]. Американский посол в СССР У. Буллит уже предлагал «излишних людей… миллионами переселять на незаселенные пространства в Сибири»[472].
Для компенсации одного только естественного прироста населения в 1923–1939 гг. было необходимо создавать в среднем почти 2 млн. рабочих мест ежегодно! В массовом масштабе эти рабочие места могла создать только промышленность и как следствие единственной мерой способной разрешить проблему аграрного перенаселения являлась только ускоренная индустриализация и строительство городов. А для этого, прежде всего, был необходим – Капитал!!!
Реконструкция
Идея ускоренной индустриализации была впервые предложена В. Лениным, именно для ее реализации в 1921 г. был создан Госплан. Ее развитием стал лозунг «сверхиндустриализации» выдвинутый Л. Троцким в 1925 г. Вместе с тем Троцкий, со своими сторонниками, не верил в возможность самостоятельного развития России: «победа социализма в СССР невозможна ввиду его технико-экономической отсталости»[473]. И троцкисты выступали: за продолжение политики НЭПа; за расширение концессии для иностранцев[474]; за оплату долгов царского правительства, ради привлечения иностранных инвестиций[475]; за закрытие крупных заводов таких, как Путиловский, Брянский и т. д., как не приносящих прибыли.
Н. Бухарин и Г. Сокольников предлагали ликвидировать монополию внешней торговли и форсировать аграрное развитие страны, и за счет сельскохозяйственного экспорта, увеличить импорт «для утоления товарного голода страны»[476]. Именно монополия внешней торговли является основной причиной высоких цен на промышленные товары, пояснял видный левый социалист и экономист В. Базаров, поскольку, именно она закрыла внутренний рынок для ввоза иностранных товаров[477].
Вообще строительство экономики на принципах автаркии, указывал Н. Базаров, ведет к тому, что отечественные производители будут изготавливать «продукцию очень высокой себестоимости и очень низкого качества»[478]. Автаркия приведет к нарастающему отставанию Советского Союза от стран Запада, предупреждал Л. Троцкий, «оставаясь и далее изолированным, пролетарское государство в конце концов должно было бы пасть жертвой этих противоречий»[479]. «Переход власти из рук царизма и буржуазии в руки пролетариата не отменяет ни процессов, ни законов мирового хозяйства…, – пояснял Троцкий, – Мировое разделение труда и сверхнациональный характер современных производительных сил не только сохраняют, но будут удваивать и удесятерять свое значение для Советского Союза по мере его экономического подъема»[480]
«Острые кризисы советского хозяйства, – указывал Л. Троцкий, – являются напоминанием о том, что производительные силы, созданные капитализмом, не приурочены к национальным рынкам и могут быть социалистически согласованы и гармонизированы только в международном масштабе. Другими словами, кризисы советского хозяйства являются не только недомоганиями роста, своего рода детскими болезнями, но и чем-то неизмеримо более значительным – именно, суровыми одергиваниями со стороны международного рынка»[481].
В политическом жизни Л. Троцкий, после окончания гражданской войны, выступал против сохранения диктатуры – за фракционность партии: «Диктатура большевистской партии явилась одним из самых могущественных в истории инструментов прогресса. Но… запрещение оппозиционных партий повлекло за собой запрещение фракций; запрещение фракций закончилось запрещением думать иначе, чем непогрешимый вождь. Полицейская монолитность партии повлекла за собою бюрократическую безнаказанность, которая стала источником всех видов распущенности и разложения»[482].
Одновременно Троцкий призывал к разделению политической и государственной ветвей власти: «Без освобождения партии, как партии, от функции непосредственного управления и заведования нельзя очистить партию от бюрократизма, а хозяйство от распущенности. Это основной вопрос… Партия твердо устанавливает, что можно и чего нельзя. Но партия не руководит коммерческими операциями, ибо не способна на это. Партия не воспитывает для хозяйственной деятельности, и в частности для коммерческой, ибо не способна для этого. Партия имеет в своих руках власть, но она управляет только через правильно действующий государственный аппарат…»[483].
Идеи Троцкого напоминали те положения, которые В. Ленин определял, как тактические задачи партии в 1905 г. в своей работе «Две тактики социал-демократии в демократической революции», и которые сводились к установлению буржуазной республики с социал-демократическим правительством во главе.
Поясняя свои идеи, Л. Троцкий указывал, что: «оппозиция никогда не бралась «в кратчайший срок догнать и перегнать» капиталистический мир. Мы требовали ускорения индустриализации… Но мы никогда не считали ресурсы индустриализации безграничными, и темп ее – зависящим только от кнута бюрократии… Коллективизацию мы всегда ставили в зависимость от индустриализации. Социалистическую перестройку крестьянских хозяйств мы мыслили не иначе, как в перспективе десятилетий. Мы никогда, поэтому, не требовали ликвидации классов в рамках пятилетки Сталина – Кржижановского. Мы требовали ограничения эксплуататорских тенденций кулака и планомерного урезывания его накоплений в интересах индустриализации»[484].
При этом самостоятельный переход России к более высоким формам экономического и социального развития невозможен, утверждал Троцкий, перейти на новый уровень развития Россия может только в результате мировой революции, когда победивший пролетариат развитых стран придет на помощь российскому. «Мы можем победить, – пояснял свои идеи Троцкий в июне 1927 г., – только, как составная часть мировой революции. Нам необходимо дотянуть до международной революции», а пока в раках НЭПа «продвинемся по социалистическому пути вперед и достигнем того, что нас возьмет на большой исторический буксир международная революция»[485]. Именно в этом заключалась экономическая основа идеи «перманентной революции».
Идеи Троцкого пояснял, в редактируемой им газете «Правда» Н. Бухарин, опубликовавший в конце 1923 г. статью в которой говорилось: «Соединение самой могучей техники и промышленности Германии с сельским хозяйством нашей страны будет иметь неисчислимые благодетельные последствия. И та, и другая получат громадный толчок к развитию»[486]. В том же был непоколебимо уверен Г. Зиновьев, который в той же «Правде» заявлял: «Союз с победоносной пролетарской революцией (в Германии – Ю.Ж.) может быстро и радикально обезвредить опасные стороны нашего НЭПа. Союз пролетарской Германии и Советской России создал бы новую фазу НЭПа, ускорил бы и упрочил бы развитие нашей государственной промышленности…»[487]. Надежда на помощь германской революции был настолько сильна, что официальным языком, созданного Лениным Коминтерна, был немецкий.
Полагаться на мировую революцию бессмысленно, отвечал на это Сталин: «Революционного движения на Западе нет, нет в наличие фактов революционного движения, а есть только потенция, ну а мы в своей практике не можем полагаться на одну лишь потенцию»[488].
«Нельзя замедлить темпы, придержать движение…, – пояснял свою позицию Сталин, – Нельзя снижать темпы! Наоборот, по мере сил и возможностей их надо увеличивать… Задержать темпы – это значит отстать. А отсталых бьют… Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут… Для этого у нас есть все «объективные» возможности. Не хватает только умения по настоящему использовать эти возможности. А это зависит от нас. Только от нас! Пора нам научиться использовать эти возможности. Пора покончить с гнилой установкой невмешательства в производство. Пора усвоить другую новую, соответствующую нынешнему периоду установку: вмешательства во все. Если ты директор завода – вмешивайся во все дела, вникай во все, не упускай ничего, учись и еще раз учись. Большевики должны овладеть техникой. Пора большевикам стать специалистами»[489].
Очевидный разрыв Сталина с идеей мировой революции привел, как отмечал Н. Устрялов, к «перерождению большевизма», новый грядущий строй он еще в 1920 г. назвал «национал-большевизмом»[490]. Существовавшие тенденции подтверждал Троцкий, который отмечал, что «национал-социалистические чиновники» завладели командными высотами уже в 1922–1923 г.[491]«Люди, которые вначале искренне считали себя только коммунистами, – подтверждал бывший дипломат, бежавший из Советской России в 1930 г., С. Дмитриевский, – стали сейчас национал-коммунистами, а многие из них стоят уже на пороге чистого русского национализма»[492].
Оппозиционеры невозвращенцы, могли говорить более открыто: «Сталин изменил делу революции», – утверждал один из руководящих деятелей ОГПУ-НКВД А. Орлов; в СССР теперь осуществляют «ликвидацию революционного интернационализма, – подтверждал другой невозвращенец В. Кривицкий, – большевизма, учения Ленина и всего дела Октябрьской революции»; в СССР произошел «контрреволюционный переворот», – утверждали независимо друг от друга А. Бармин и бывший сотрудник НКВД И. Рейсе, «каины рабочего класса… уничтожают дело революции»[493]. Россия, – приходил к выводу в 1932 г. С. Дмитриевский – «постепенно все основательнее стряхивает с себя назойливую муху марксизма – и все дальше идет по пути к национальному строю. Победа Сталина была первой ступенью на этом пути, поскольку она сломала хребет основным силам боевого марксизма в нашей стране»[494].
Реставрация, которую проводил Сталин, была настолько очевидна, что ее видел даже Гитлер, который в интервью редактору газеты «Лейпцигер нейесте нахрихтен» в начале 1930-х гг. замечал: «Нельзя забывать, что коммунизм Сталина представляет собой новую форму русачества… Сталин – ничто иное, как великоросс, наследник Ивана Великого»[495]. «Сталин, – подтверждал в 1936 г. У. Черчилль, – к настоящему моменту стал представлять русский национализм…»[496].
Сталинский путь развития был вызван к жизни, приходят к выводу представители современной либеральной экономической мысли В. Мау и И. Стародубровская, «одновременным резким обострением трех групп противоречий. Во-первых, это противоречия, типичные для периода ранней индустриализации, они отражают сложности преобразований в огромной крестьянской стране и диктуют необходимость того или иного, но достаточно радикального, решения аграрного вопроса. Во-вторых, это противоречия догоняющей индустриализации в глубоко отсталой стране, они требуют мобилизации финансовых ресурсов для проведения быстрой модернизации, активного перераспределения ресурсов из традиционных отраслей хозяйства в новые промышленные сектора экономики. Наконец, в-третьих, это противоречия, связанные с тем, что кризис ранней модернизации в России наложился на формирование предпосылок (мирового) кризиса зрелого индустриального общества»[497].
О неизбежности этого кризиса предупреждал еще в 1916 г. начальник главного артиллерийского управления ген. А. Маниковский: «не подлежит никакому сомнению, что тотчас же по окончании войны начнется общая экономическая борьба и эта борьба будет беспощадна. Если мы не будем готовы к ней, то могучая техника и наших друзей, и наших врагов раздавит нашу все еще слабую технику. И к новой войне Россия окажется отставшей от своих будущих противников еще в большей степени, чем теперь… Здесь, более чем где-либо, полезно помнить, что утрата времени – смерти подобна»[498].
Первые признаки этого кризиса наглядно проявились во время «военной тревоги» 1927 г.[499], причина обостренной реакции на нее крылась в докладе зам. военного наркома М. Тухачевского 1926 года, в котором констатировалось, что «ни Красная Армия, ни страна к войне не готовы». Исследователь истории советского ВПК Н. Симонов считает, что именно осознание удручающего состояния оборонной промышленности, выявившегося в ходе «военной тревоги» 1927 года, самым существенным образом повлияло на направленность первого пятилетнего плана[500]. В августе 1927 г. в диалоге с Зиновьевым, Сталин утверждал, что война стала уже не возможной, а неизбежной[501].
«Вопрос о быстром темпе развития индустрии не стоял бы у нас так остро, как стоит он теперь, – указывал Сталин в ноябре 1928 г., – если бы мы имели такую же развитую промышленность и такую же развитую технику, как, скажем, в Германии, если бы удельный вес индустрии во всем народном хозяйстве стоял у нас также высоко…, мы… окружены капиталистическими странами, многие из которых стоят далеко впереди нас в технико-экономическом отношении… Таковы внешние условия, диктующие нам быстрый темп развития нашей индустрии…»[502]. Углубление Великой Депрессии, приводит к тому, добавлял Сталин в 1930 г., что «опасность войны будет нарастать ускоренным темпом»[503].