. Необходимо «усиление накопления в нашей промышленности, – указывал в 1925 г. на этот путь Е. Преображенский, – за счёт всего хозяйства страны»[525]. Начало ему положило решение ЦК ВКП(б) 1926 г. требовавшее: «Обеспечить осуществление по всей стране сурового режима бережливости и экономии и беспощадной борьбы со всякими излишними непроизводительными расходами»[526].
Накопления обобществленного сектора в 1927/28 гг. составляли 8,7 %, в 1928/29 гг. – 11,2, в 1929/1930 гг. – 15,6 %[527]. С началом индустриализации доля накоплений скачкообразно выросла до 29 % в 1930 г., до 40 % – в 1931 г. и до 44 % – в 1932 г. от национального дохода[528]. В дальнейшем она снизилась и до войны оставалась на уровне 25–30 %[529], но все равно это было в 2,5–3 раза выше, по сравнению с мировыми аналогами начала ХХ века, за исключением периода Великой Депрессии 1930-х гг., когда норма накопления, например, в США падала до 2–5 %. Фактическая норма накопления в индустриальных отраслях СССР в 1930-х гг. была еще выше за счет внеэкономического перераспределения ресурсов из сельскохозяйственного и потребительского секторов экономики в промышленный. Всего за 1929–1940 гг. на развитие промышленности средств производства было направлено почти 84 % всех капвложений[530].
Основным инструментом, обеспечившим накопление средств для индустриализации, стал налог с оборота, введенный 2 сентября 1930 г. законом «О налоговой реформе». Механизм налога заключался в установлении разницы оптовых и розничных цен на практически все группы товаров, например: в 1932 г. ставка налога с оборота на хлопчатобумажные ткани и изделия из них устанавливалась в размере 75 %; в 1940 г. на карманные часы «ЗИМ» – в 60 %; в 1935 г. «Заготзерно» продавало зерно в розницу по 10,4 руб. из которых 8,9 руб. изымалось в виде налога с оборота[531]. Количество ставок налога с оборота постоянно увеличивалось с 400-т в 1933 г., до 1109 – в 1937 г. а с учетом поясов по продовольственным товарам – до 2444.
Средняя доля налога с оборота в общих доходах консолидированного бюджета СССР в 1930-е гг. составляла 64 %; вторым источником средств являлись отчисления от прибыли предприятий, размер отчислений колебался от 10 до 81 % прибыли (в зависимости от планируемых затрат на капстроительство) и в среднем давал 8,3 % доходов бюджета; налоги с предприятий приносили – 1,9 %; налоги и сборы с населения – 5,2 %, госзаймы – 6,9 %, таможенные доходы – 1,1 %, социальное страхование – 7,6 %[532]. Помимо налоговых, страховых и облигационных мер мобилизации капитала использовалась и денежная эмиссия, о ее динамике и масштабах можно судить по эмиссии банкнот и казначейских билетов (Таб. 9).
Таб. 9. Эмиссия банкнот и казначейских билетов на 1.01, млрд руб.[533]
Попытка оценки влияния эмиссии на уровень цен сталкивается с тем, что, не смотря на существовавший богатый опыт по индексации цен[534], за 1930-е годы, таких работ найти не удалось. Общую картину размывает введение натуральной оплаты труда по трудодням в колхозах и наличие с 1929 по 1935 гг. карточной системой распределения. По имеющимся данным: цены свободного рынка с 1927/28 по 1932 гг. выросли почти в 8 раз; разрыв между государственными и рыночными ценами, который в 1927/1928 г. составлял 1,3 раза, в 1932 г. вырос до – 5,9 раз[535]. По официальным данным, государственные розничные цены с 1928 по 1940 гг. выросли в 6 – 7 раз[536].
Коллективизация
Мы связаны нашим прошлым, которое держит нас в своих тисках и толкает вперед к новым усилиям.
Основным источником средств для индустриализации в СССР, как и до революции, стало крестьянство. Сбор налогов с крестьянства до Первой русской революции обеспечивала круговая порука общины: «Без мира помещик не собрал бы своих доходов ни оброком, ни трудом, – пояснял Александру II председатель редакционных комиссий по отмене крепостного права Ростовцев, – а правительство – своих податей и повинностей»[538]. В 1904/06 гг. круговая порука была отменена, что стало одной из причин кризиса хлебозаготовок во время Первой мировой:
С наступлением войны, при наличии рекордных урожаев, гарантировавших избыток хлебов, неожиданно, – отмечал видный экономист Н. Кондратьев, – «количество товарного хлеба резко сокращается» в 1914 г. до 73 %, а в 1915 г. до 49 % от уровня 1913 г.[539]. В 1916 г. видимые запасы главных хлебов оказались еще почти в 4 раза ниже показателей 1914 и 1915 гг.[540], общая товарность хлебов упала до 8–10 %[541], а возможностей для принуждения к сдаче хлеба полунатуральных крестьянских хозяйств у государства уже не было.
В результате во время Первой мировой «крестьянские хозяйства России, – отмечает британский историк С. Бродберри, – вели себя подобно нейтральным торговым партнером», таким же каким были Нидерланды для Германии»[542]. По словам другого исследователя Мейендорфа: в России, во время мировой войны, произошло «отделение русского мужика из экономической ткани нации»[543]. Именно эта «независимость» полунатуральных крестьянских хозяйств стала одной из основных причин голода в городах и армии, приведшего в феврале 1917 г. к Хлебному бунту, двум революциям и поражению России в мировой войне[544].
Революция, давшая крестьянам долгожданную землю, не изменила ситуации: в России царило то же самое «море единоличных полунатуральных крестьянских хозяйств», которое, по словам историка Р. Иванова, практически не поддавалось никаким мобилизационным мерам: в ответ на повышение налогов крестьяне просто повышали цены на свою продукцию[545].
Например: в 1925/26 гг. процент изъятия сельхозналогом средств из доходов крестьянских семей составлял от 3 до 5 %, в 1926/27 гг. максимальная ставка налога, для крестьян высшей группы доходов, была повышена в среднем до 15 %+. В ответ в 1928/1929 г. деревня повысила цены на свою продукцию вместо плановых 5,5 % на целых 17,2 %[546], таким образом, по словам С. Струмилина, «враждебные пролетариату социальные группы… урвали из народного дохода больше, чем следовало»: сотни миллионов рублей зарплаты промышленного пролетариата «оказались в карманах кулацкой верхушки»[547].
Меры по принудительному изъятию хлеба, как отмечает Р. Иванов, оказались неэффективны: крестьяне просто прятали зерно и сокращали посевы, «кто и как бы мог получить у этих единоличников хлеб и другие сельскохозяйственные продукты?»[548]
При этом, отмечал видный экономист А. Вайнштейн, крестьянство становилось все более независимыми от города: «многочисленные сообщения и данные говорят о… натурализации крестьянского хозяйства: о домашнем производстве пеньковых, льняных и шерстяных тканей, обуви, мыла; о развитии кустарной переработки кожи, хлопка и т. д… Сельскохозяйственное сырье все в большем количестве оседает внутри самого сельского хозяйства. Одновременно появляется масса мелких кустарных предприятий»[549]. Степень экономической независимости крестьянина была настолько велика, подтверждает историк В. Ильиных, что он мог длительное время задерживать продажу хлеба или вообще от нее отказаться[550].
Мобилизация возможна только в крупных хозяйствах, где работник отделен от земли и средств труда. Именно эту задачу, с фискальной точки зрения, решало создание колхозов. «Коллективизация сельского хозяйства, – подтверждают этот факт В. Мау и И. Стародубовская, – позволила осуществлять практически неограниченное перераспределение средств на нужды индустриализации»[551].
Действительно, уже с началом коллективизации в 1930 г. государство забрало 30 % колхозной продукции на Украине, 38 % – в богатых районах Кубани и Северного Кавказа, 33 % – в Казахстане. В 1931 г. при получении еще более низкого, чем в предыдущем году, урожая эти проценты поднялись соответственно до 41, 56, 47 % и 39,5 %. Не смотря на то, что уже в начале 1932 г. усилился поток писем на имя Сталина и Молотова с жалобами крестьян на невозможность прокормить семью с малыми детьми, нетрудоспособными и стариками[552].
Плата за отсталость
Тут ни убавить,
Ни прибавить, –
Так это было на земле…
Создание первых коллективных хозяйств началось сразу после окончания гражданской войны. Подводя итог их работе, ЦК в своем Постановлении 1926 г. указывало на: «рост колхозов…, рост применения в деревне сложных машин, создающих техническую базу крупного сельскохозяйственного производства. Рост дифференциации крестьянства, невозможность поглощения всего избыточного населения деревни промышленностью, наличие в деревне значительных слоев маломощного крестьянства, не имеющего возможности в индивидуальном порядке поднять свое хозяйство… – все это толкает наиболее активные слои маломощного крестьянства на путь коллективизации своего хозяйства…»[553].
XV съезд 2.12.1927 принимает решение о коллективизации сельского хозяйства на основе сельскохозяйственных кооперативов. Вместе с тем, в своем обращении «ко всем организациям ВКП(б)» от 13.02.1928 Сталин пояснял: «НЭП есть основа нашей экономической политики, и остается такой на длительный исторический период… Разговоры о том, что мы будто бы отменяем НЭП, вводим продразверстку, раскулачивание и т. д., являются контрреволюционной болтовней, против которой необходима решительная борьба»[554]. Но уже 7.11.1928 в «Правде» появляется знаменитая статья И. Сталина – «Год Великого перелома»: «Речь идет о коренном переломе в развитии нашего земледелия от мелкого и отсталого индивидуального хозяйства к крупному и передовому коллективному земледелию».
Однако практика скоро показала, что «для массового поворота крестьянства в сторону социализма недостаточно еще провозглашения лозунга. Для поворота, – приходил к выводу Сталин, – требуется, по крайней мере, ещё одно обстоятельство, а именно, чтобы сами крестьянские массы убедились в правильности провозглашенного лозунга и приняли его как свой собственный лозунг»[555]. Это «обстоятельство» прозвучало в выступлении Сталина в декабре 1929 г., в котором он объявил, что «…без проведения в жизнь политики ликвидации кулачества, как класса, невозможно добиться преобразования деревни на началах социализма»[556]. И действительно раскулачивание было активно поддержано деревней.
Вся идея крестьян, пояснял М. Вебер еще в 1905 г., сводилась к ««равной» и «справедливой» дележки» земли»[557]. «Крестьяне, хотят оставить у себя мелкое хозяйство, – подтверждал В. Ленин в 1917 г., – и уравнительно его нормировать… периодически снова уравнивать…»[558]. Крестьяне хотели делить равнять и снова делить и равнять землю, подтверждал ген. А. Деникин: «принцип равенства означал для миллионов крестьян, владевших угодьями, которые были немного больше обычных, потерю этой земли»[559]. Принцип «равнения» по трудовой или потребительской норме, своеобразный «архаичный сельский коммунизм», как называл его М. Вебер, лежал в основе русской общины.
Этот «архаичный коммунизм» крестьян наглядно проявился в отношении к столыпинским «хуторянам» после февраля 1917 гг.: как только власть правительства на деревне ослабла, отмечает исследователь этого вопроса Г. Герасименко, выступления общинников против выделенцев сразу «сливается в единый сплошной фронт крестьянской борьбы»[560]. Вообще вся «главная внутрикрестьянская борьба, о которой сообщали в 1917 г., – подтверждает Т. Шанин, – была выражением не конфронтации бедных с богатыми, а массовой атакой на «раскольников», т. е. на тех хозяев, которые бросили свои деревни, чтобы уйти на хутора в годы столыпинской реформы»[561].
После Октябрьской революции 1917 г. крестьяне, получив землю, повсеместно и по своей инициативе восстановили общину. В 1922 г. сельские общины располагали в среднем 91 % земли, а в 1927 г. – 96 %[562]. Кулаки 1920-х гг. представляли собой в основном «фермеров» – хуторян, появившихся вследствие провозглашения Лениным в 1921 г. политики НЭПа, и являлись противоположностью кулакам – мироедам царского времени, основной деятельностью которых было посредничество и ростовщичество.
Средняя площадь посевов «кулацких хозяйств», составлявших в 1927/28 гг. 4,8 % всех хозяйств, достигала, так же как и в среднем у столыпинских «хуторян», всего 8,7 га, т. е. была в 3,5 раза больше, чем у группы бедняков и в 1,8 раза, чем у середняков[563]. О «богатстве» «кулаков» говорит тот факт, что средняя стоимость конфискованного у них имущества в 1930 г. (составляла максимум 564 рубля на хозяйство (сумма, равная 15-месячному заработку рабочего). При этом затраты на депортацию кулаков достигали 1000 рублей на семью![564]
Массовая принудительная коллективизация началась с выходом Постановления ЦК ВКП(б) от 5.01.1930 «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству». В постановлении была поставлена задача в основном завершить коллективизацию к концу пятилетки (1932), при этом в таких важных зерноводческих районах, как Нижняя и Средняя Волга и Северный Кавказ, – уже к осени 1930 или весной 1931 гг.
Раскулачивание и принудительная коллективизация, взаимно усиливая друг друга, вызвали резкий всплеск крестьянских выступлений и террористические актов: в 1928 г. они составили соответственно – 709 и 1307 случаев, в 1929 г. – 1300 и 3200, в 1930 г. – 13754 и 4000. 2 апреля 1930 г. в закрытом письме ЦК указывалось на повстанческое движение на Украине, Северном Кавказе и в Казахстане, массовые выступления крестьян в ЦЧО, Московской области, Сибири, Закавказье и Средней Азии, «перерастающие в антисоветское движение», ставящее под угрозу «дело коллективизации и социалистического строительства в целом»[565].
Причина этих выступлений, по мнению центра, крылась в активности «местных работников», которые допускали «перегибы» в своей работе, ставшие общим явлением с первых дней проведения массовой коллективизации. Уже 30.01.1930, узнав о «перегибах» Средне-Волжского крайкома, Сталин отправляет ему телеграмму: «Ваша торопливость в вопросе о кулаке ничего общего с политикой партии не имеет. У вас получается голое раскулачивание в его худшем виде…». На что руководитель крайкома ответил: «Телеграмма принята к строгому руководству». Но: «Арест кулацко-белогвардейского актива приостановить не можем, ибо он почти закончен»… «На местах широко развязалась анти кулацкая стихия, которую трудно «загнать в берега…»[566].
2.03.1930 вышла знаменитая статья Сталина «Головокружение от успехов», в которой он осудил многочисленные перекосы и волюнтаризм при «приеме крестьян в колхозы» и подчеркивал принцип добровольности колхозного строительства[567]. 15.03 было опубликовано постановление «О борьбе с искривлениями партийной линии в колхозном движении», которое требовало: «немедленно прекратить какой бы то ни было форме насильственную коллективизацию. Решительно бороться с применением каких бы то ни было репрессий по отношению к крестьянам…»[568].
17.03.1930 Политбюро направило в основные зерновые регионы Кагановича, Калинина, Молотова, Орджоникидзе и др., для исправления перегибов в деле коллективизации. И уже 22.03. С. Орджоникидзе сообщал о руководителях Криворожского округа Украины: «Перекручено здесь зверски. Охоты исправлять мало… Все хотят объяснить кулаком, не сознают, что перекрутили, переколлективизировали. Большое желание еще большим нажимом выправить положение, выражают желание расстрелять в округе человек 25 – 30…»[569]. 3.04.1930 Сталин публикует статью «Ответ товарищам колхозникам», в которой вновь возвращается к перегибам в коллективизации. Реакция на статью последовала незамедлительно: только в течение марта более 5 млн. крестьян покинули колхозы.
Однако спустя всего 2 месяца на XVI съезде партии настроения партийного руководства изменились на диаметрально противоположные. Причина этого «перелома», указывал Сталин на съезде, заключалась в обострении мирового экономического кризиса, что неизбежно и ускоренно толкало мир к новой мировой войне. В ответ Сталин призвал к организации «наступления социализма по всему фронту», и подтвердил правильность решения ЦК от 5 января 1930 г. «О темпе коллективизации…», т. е. о ликвидации кулачества, как класса, и темпах сплошной коллективизации[570].
«Кулаки» были разделены на три категории: для изоляции первой, оказывавшей активное сопротивление, с 27 июня 1929 г. началось создание системы лагерей – будущего ГУЛАГа. В 1930 г. Н. Бухарин призывал «разговаривать (с кулаком) языком свинца»[571]. И количество расстрелов в этом году, по отношению к среднему за предшествующее пятилетие, скачкообразно выросло в 10 с лишним раз и достигло 20 тыс. человек, в 1931 г. – 10 тыс. человек, что превышало показатели времен гражданской войны: в 1921 г. было официально приговорено к смертной казни 9,7 тыс. человек[572].
Вторая категория – потенциально опасных, подлежала выселению в отдаленные районы: Кулацкая ссылка осуществлялась на основании постановления СНК РСФСР от 18 августа 1930 г. «О мероприятиях по проведению спецколонизации в Северном и Сибирских краях и Уральской области»[573]. С февраля 1930 по декабрь 1931 г. было депортировано более 1 800 000 человек – всего 381 000 семей[574], т. е. примерно 1,5 % крестьянских семей или около половины тех, кого относили к категории кулаков[575].
На начальном этапе наблюдалась высокая «смертность среди с/переселенцев… Имел место ряд самоубийств, увеличилась преступность… Вследствие недостаточного снабжения резко снизилась производительность труда, нормы выработки упали в отдельных ЛПХах до 25 %. Истощенные спецпереселенцы не в состоянии выработать норму, а в соответствии с этим получают меньшее количество продовольствия и становятся вовсе нетрудоспособными. Отмечены случаи смерти от голода с/переселенцев на производстве и тут же после, возвращения с работ…»[576].
Около трети всех «кулацких» хозяйств (200–250 тыс. семей) только в 1930–1931 гг. «самораскулачились», распродали имущество и скрылись из деревни[577]. Наиболее действенной формой «самораскулачивания» стал массовый забой скота так только за два месяца 1930 г. было забито почти 14 млн. голов скота или примерно 20 % всего его количества.
«Перегибы» на местах привели к началу «раскулачивания» середняков, что вызвало принятие 20.07.1931 постановления Политбюро о прекращении массового выселения кулаков, оставив возможность лишь «выселения в индивидуальном порядке». 25.06.1932 ЦИК СССР принял специальное постановление «О революционной законности» – о прекращении репрессий по «инициативе снизу». Весной 1932 г. местным властям было запрещено обобществлять скот, и даже предписано помочь колхозникам в его обзаведении.
Но в 1932 году уже начался голод, объяснения причин которому историки не могут найти до сих пор: «объективных экономических причин, делавших неизбежной смерть сотен тысяч и миллионов людей от голода, в то время, – отмечают этот факт Л. Гордон и Э. Клопов, – не существовало»[578]. Действительно по официальным данным 1930-х годов валовый сбор зерновых в 1931 и 1932 гг. снизился, но всего в среднем на 5 % по отношению к 1928–1929 гг., а на душу населения на 7 % – с 470 до 440 кг.[579], т. е. составил столько же, сколько в среднем за 5 лет дали 1908–1912 гг. ~ 440 кг.[580]
Однако официальные данные того времени, из-за несовершенства применяемой методики, обладали крайне низкой достоверностью. Как признавал в 1927 г. ведущий экономист аграрник того времени Н. Кондратьев, это просто «фетишизм цифр не только по существу, но хотя бы ещё и по фактическому состоянию наших статистических данных»[581].
Официальные данные урожайности того времени могут быть уточнены на основании некоторых закономерностей, свойственных для России начала ХХ века: одной из них являлась величина стандартного отклонения амплитуды колебаний урожайности, которая составляла для σ1900–1913 = 1,11 и для σ1933–1939=1,17, необъяснимый провал, почти на 40 %, произошел только в 1922–1932 гг. – σ1922–1932 = 0,7[582]; другая особенность российских условий заключалась в периодически, каждые 4–6 лет, повторяющихся неурожаях, при которых их показатель опускался ниже 6 ц/Га: 1892, 1897, 1901, 1906, 1911, 1917, 1921 … 1936. В любом случае нет ни одного периода более 6 лет, когда урожай хотя бы один раз не опускался ниже 6 ц/Га, опять же за исключением 1922–1932 гг. (Гр. 7)
Еще одной особенностью являлся тот факт, что если голод в деревне начинался осенью – во время сбора урожая, это указывало на то, что урожайность падала ниже 6 ц/Га. Подобная ситуация была, например, в 1917 г., когда, по словам С. Мельгунова, – в начале осени в деревне пошли «голодные бунты», «когда население за полным истощением своих запасов хлеба переходит к потреблению «суррогатов», начинает расхищать общественные магазины и т. д.»[583]. Совокупность этих трех особенностей, говорит о том, что статданные за 1917 г., приводимые на (Гр. 7), являются завышенными. Подобная картина, в значительно большей степени, была в 1927 и в 1931 гг.
Предопределенная климатическо-географическими условиями и уровнем развития техники начала ХХ в. частотно-амплитудная закономерность российских урожаев[584]указывает на то, что в 1927 и 1931 гг. снижение урожайности было гораздо более значительным, чем дают статистические данные того времени: средняя урожайность опустилась существенно ниже 6 ц/Га. Именно это циклическое падение урожайности, наряду с коллективизацией и увеличением госзакупок, привело к продовольственным трудностям 1928 г. и голоду 1932 гг.
В 1933 г. 35 сотрудников Наркомзема, который с 1931 г. проводил исчисление валового сбора хлебов[585], вместе с замом наркома были расстреляны, а методика оценки урожаев – изменена[586]. Новая методика дала еще более завышенную картину урожайности[587], она была пересчитана (за 1933–1939 гг.) в 1960-е г., результаты именно этой переоценки и приводятся в официальных справочниках[588].
Гр. 7. Урожайность, ц/Га[589]
О вкладе в возникновение голода хлебозаготовок, говорит резкое – 2-х кратное по сравнению с 1929 г. повышении норм госзакупок в 1931–1932 гг. На первый взгляд такое повышение товарности хлебов не должно было создать голода, поскольку оно соответствовало уровню 1908–1913 гг., когда около трети всего товарного хлеба шло на экспорт. Но эти расчеты строились, во первых, на сильно завышенной оценке урожайности в 1931–1932 годах, а во вторых, не учитывали произошедшее изменение структуры зернового производства: до 1914 г. основную часть товарного хлеба давали крупные промышленные зерновые хозяйства.
С 1921 года основным производителем зерна стали мелкие полунатуральные крестьянские хозяйства, которые на повышение норм хлебозаготовок, как и во время революции 1917 г., ответили стойким сопротивлением. Указывая на закономерность такой реакции крестьян, видный представитель либеральных деловых кругов А. Бубликов в 1918 г. отмечал: «как показывает опыт карательных в деревни экспедиций во время Великой французской революции… мужик предпочитает умирать, а хлеба не отдает»[590].
Характер карательных экспедиций 1932 г. передавал отчет инструктора ЦИК, прибывшего в один из зерновых районов на Нижней Волге: «Арестовывают и обыскивают все: и члены сельсоветов, и уполномоченные, и члены штурмовых бригад, и вообще всякий комсомолец, кому не лень. За этот год осуждено судами в районе 12 % хозяйств, не считая раскулаченных высланных хозяйств, оштрафованных и т. д. По подсчетам бывшего здесь пом[ощника] краевого прокурора, Васильева, за год репрессировано 15 % взрослого населения[591].
Но, несмотря на эти меры к середине октября 1932 года общий план главных зерновых районов страны был выполнен только на 15 % – 20 %. В течение только одного месяца «борьбы против саботажа» – ноября 1932 года – 5 000 сельских коммунистов, обвиненных в «преступном сочувствии» «подрыву» кампании хлебозаготовок, были арестованы, а вместе с ними – еще 15 000 колхозников Северного Кавказа. В декабре началась массовая депортация не только отдельных кулаков, но и целых сел. На Дону с ноября 1932 по январь 1933 г. были исключены из партии 40 000 чел. На Кубани вычистили более 50 % парторгов в колхозах и 45 % членов партии. На Украине к концу 1932 г. были сняты с должности почти 20 % колхозных председателей[592]. В 1932/33 г. был впервые введен порядок изымать зерно у колхозов и хранить его на элеваторах.
Показательным стал закон 7.08.1932 о «краже или расхищении колхозной собственности», получивший известность, как «указ о пяти колосках», поскольку по нему, виновный в сборе на колхозных полях оставшихся после уборки колосков, мог быть приговорен к расстрелу или получить до 10 лет тюрьмы. В первой половине 1933 г. по этому закону было приговорено к расстрелу 2100 человек, в 1 тыс. случаев приговор был приведен в исполнение, остальным заменен разными сроками лишения свободы. Применение амнистии по этому указу было запрещено. В целом по СССР по этому закону было осуждено 103 тыс. чел. из них приговорено к высшей мере наказания 6,2 % (более 6 тыс.), а к 10 годам лишения свободы – 33 %. Из общего числа осужденных 62,4 % приходится на колхозников, 9,4 % – на работников совхозов, 5,8 % – на единоличников[593].
Настроения крестьян в 1932–1933 гг. пожалуй наиболее точно передавал в 1933 г. итальянский вице-консул в Новороссийске Л. Сиркана: «Боевые порядки все те же: сельские массы, сопротивляющиеся пассивно, но эффективно; партия и правительство, тверже, чем когда-либо, намеренные разрешить ситуацию… Крестьяне не выставляют против армии, решительной и вооруженной до зубов, какую-либо свою армию, даже в виде вооруженных банд и разбойничьих шаек, обычно сопутствующих восстаниям крепостных. Возможно, именно в этом – истинная сила крестьян, или, скажем так, причина неудач их противников. Исключительно мощному и хорошо вооруженному советскому аппарату весьма затруднительно добиться какого-то решения или победы в одной или нескольких открытых стычках: враги не собираются вместе, они рассеяны повсюду, и бесполезно искать боя или пытаться спровоцировать его, все выливается в непрерывный ряд мелких, даже ничтожных операций: несжатое поле здесь, несколько центнеров припрятанного зерна там; тут не работает один трактор, другой трактор сломан, третий, вместо того чтобы работать, куда-то уехал. Далее следует отметить, что амбары, где хранят зерно, разграблены, бухгалтерский учет по всем статьям плохо ведется или фальсифицируется, а председатели колхозов из страха или по небрежности не говорят правды в своих отчетах. И так далее и до бесконечности на этой огромной территории!.. Враг, его ведь надо искать, переходя из дома в дом, из деревни в деревню. А это все равно, что носить воду дырявым черпаком!»[594]
«Дело в том, – пояснял Сиркана, – что «после того, как кулаки довольно легко были ликвидированы, а их богатство уничтожено (это нельзя назвать экспроприацией по практическим соображениям), антагонизм [в деревне] исчез (не имея дальнейшего raison d’etre (смысла существования)), и Москва оказалась лицом к лицу с единой враждебной крестьянской массой, придерживающейся одинакового образа мыслей и доведенной до одинакового уровня нищеты… Крестьянин ничему не верит, работает так мало и плохо, как только возможно, он ворует, прячет или уничтожает плоды собственного труда, лишь бы не отдавать их»[595].
Картины голода передавали непосредственные свидетели событий: «Осенью в городе появились первые голодающие. Они неслышно садились семьями вокруг теплых асфальтовых котлов позади их законных хозяев – беспризорников – и молча смотрели в огонь. Глаза у них были одинаковые – у стариков, женщин, грудных детей. Никто не плакал… Сидели неподвижно, обреченно, пока не валились здесь же на новую асфальтовую мостовую. Их место занимали другие… С середины зимы голодающих стало прибавляться, а к весне уже будто вся Украина бросилась к Черному морю. Теперь шли не семьями, а толпами, с черными высохшими лицами, и детей с ними уже не было. Они лежали в подъездах, парадных, на лестницах, прямо на улицах, и глаза у них были открыты»[596].
По оценкам современных исследователей, количество прямых жертв голода 1932–1933 гг. составило 4 – 7 млн. человек[597]. «С точки зрения гуманности то, что произошло в нынешнем году, является жутким…», – писал советник германского посольства в Москве в 1933 г., однако в результате голода у крестьян «стимул, заключавшийся в стремлении выручить деньги, сменился стимулом, заключающимся в паническом страхе перед голодной смертью, а это обстоятельство побуждает крестьян работать по уборке урожая из последних сил… Я не разделяю этой оценки в полном масштабе, однако многое в ней является наверняка правильным»[598].
«В сознании крестьянства произошел решительный перелом, – подтверждал весной 1933 г. председатель Госкомиссии по определению урожайности В. Осинский, – Несмотря на тяжелое продовольственное положение, работают в поле несоизмеримо лучше, чем в прошлом году. Пришли к сознанию, что вольная или невольная плохая работа в колхозах приводит только к вреду для самих колхозников… подобного самовредительства в нынешнем году уже не повторят»[599].
Именно голод привел к «окончательному перелому», после которого коллективизации уже никто не сопротивлялся (Гр. 8).
Гр. 8. Количество коллективизированных крестьянских дворов, в млн. и крестьянских выступления, в тыс.[600]
К этому времени деревня, в трудовом плане, была уже практически изолирована от города. Еще с конца 1928 г., крестьяне, спасаясь от коллективизации, раскулачивания, а затем и от голода, бросились в города, правительство трактовало эту тенденцию, как «массовый исход крестьян организованный врагами советской власти, контрреволюционерами и польскими агентами с целью антиколхозной пропаганды, в частности, и против советской власти вообще»[601].
К концу 1932 г. количество таких переселенцев приблизилось к 12 млн. чел. Только в Москве и Ленинграде появилось 3,5 млн. мигрантов[602]. Число «имеющих права» на продуктовую карточку с начала 1930 до конца 1932 гг. увеличилось с 26 до 40 млн. чел. Миграция превращала заводы в огромные становища кочевников. В донесениях властей указывалось, что «новоприбывшие из деревни могут вызвать негативные явления и развалить производство обилием прогульщиков, упадком рабочей дисциплины, хулиганством, увеличением брака, развитием преступности и алкоголизмом»[603]. И действительно в городах «произошел всплеск уголовной преступности: убийств, разбоев, грабежей и злостного хулиганства»[604].
И 27.12.1932 в СССР была введена паспортная система, в целях ограничения исхода крестьянства из деревень, «ликвидации социального паразитизма» и остановки «проникновения кулаков в города».
Введение паспортов в России было не новостью. Еще Петр I в связи с резким увеличением налогового бремени на крестьян в 1724 г. ввел паспортную систему, лишившую возможность их свободного передвижения, без разрешения помещика. При этом крестьяне фактически теряли право искать у государства защиты от притеснений последнего.
Точно так же во времена Николая II «…новый закон о взыскании податей….прошел, но в него были внесены некоторые компромиссы, внесшие специфические черты в отношения к крестьянам, как к лицам, которых нужно третировать особым порядком», в основе его, отмечал С. Витте, лежал «Закон о паспортах, связывающий крестьянство по рукам и ногам…»[605]
Городская прописка определяла преимущества городского жителя: наличие продуктовой карточки, социального страхования, права на жилье. Города были, разделены на две категории: «закрытые» и «открытые». «Закрытые» – Москва, Ленинград, Киев, Одесса, Минск, Владивосток, Харьков, Ростов-на-Дону – имели привилегированное положение с точки зрения снабжения[606].
Коренной перелом
«Мы сможем избежать угрожающей нам печальной участи только при условии быстрого экономического роста, способного вывести нас к новым успехам…, – постулировал основы либеральной идеи один из ее апостолов Ф. Хайек, – При этом главным условием развития является готовность приспособиться к происходящим в мире переменам, невзирая ни на какие привычные жизненные стандарты отдельных социальных групп, склонных противиться изменениям, и, принимая в расчет только необходимость использовать трудовые ресурсы там, где они нужнее всего для роста национального богатства…»[607].
Коллективизация в данном случае не была исключением, критерием ее оценки являлись прежде всего темпы роста производительности труда: согласно расчетам С. Струмилина (1966 г.), затраты живого труда на производство 1 ц. зерна составлявшие в 1926 г. в единоличных крестьянских хозяйствах 4,4 рабочих дня, снизились в колхозах к концу 1930-х гг. до ~ 2,5 дней, т. е. рост производительности труда составил 1,8 раза[608]. Эти выводы подтверждают Л. Гордон и Э. Клопов (1988 г.), по данным которых на одного работающего в сельском хозяйстве в 1928–1929 гг. приходилось 1,4 т. зерна, а в 1938–1940 гг. – 2,6 т., таким образом, производительность труда в аграрной сфере за 10 лет выросла ~ 1,8 раза[609]. Эти выводы подтверждает и доля занятых в сельском хозяйстве, которая за 12 лет сократилась почти в 1,7 раза: с 80 % всего работающего населения в 1928 г. до 56 % в 1937 г., 54 % в 1940 г. и 48 %[610].
Но главным вопросом 1930-х гг. было повышение товарности сельского хозяйство, что позволяло перераспределить рабочую силу в более эффективные сектора экономики, не случайно данные по госзакупкам зерновых в статсправочниках того времени приводились весьма скрупулезно. В соответствии с этими данными, товарность зерновых, с конца 1920-х по конец 1930-х гг., выросла в 2,7 раза, с ~15 % до ~40 %[611], что выводило норму потребления стремительно растущих городов на уровень 1913 года: при сопоставимой численности населения, в 1913 г. доля городского населения составляла 17,5 % населения страны, а товарность хлебов (без экспорта) ~ 22 %, в 1940 г. доля городского населения составляла ~ 30 %, а товарность (без экспорта) ~ 40 %. Именно благодаря достижению минимальной нормы товарности с 1 января 1935 г. в городах были отменены карточки на хлеб.
Достижение подобных результатов в рыночных условиях потребовало бы огромных капиталовложений, но в 1930-е годы ситуация обстояла прямо противоположным образом – основным источником средств для индустриализации являлась деревня. Колхозы сыграли в этом ключевую роль, поскольку только на их базе можно было осуществить то изъятие из деревни не только прибавочного, но и зачастую необходимого продукта, на которые и была осуществлена индустриализация.
Гр. 9. Валовый сбор зерновых, в границах СССР 1925 г., млн. т. и товарный хлеб, в % от валового сбора[612]
И все эти достижения были получены на фоне падающего мирового зернового рынка! О значении последнего дает представление тот факт, что именно он служил основой для накопления Капитала в царский период. «Накопление туземного капитала в России, – подчеркивал этот факт в 1911 г. М. Покровский, – прямо пропорционально хлебным ценам… великий чародей новейшей русской истории хлебные цены – делали свое: поднимались они – раздувалась и мощна русского капитализма»[613]. С началом Великой Депрессии 1930-х гг. хлебные цены, по сравнению с 1929 г., упали в 2–3 раза[614]!
Запасы пшеницы в экспортирующих странах в 1933 г. выросли по сравнению с 1928 г. более чем в 3 раза, а в Канаде в 6 раз! Цена на пшеницу в 1932 г., по сравнению с 1913 г. в США и Англии упала на 40 %, правда в Германии выросла, но только благодаря резкому повышению ввозных пошлин. Поэтому цены на зерно в Германии «в несколько раз выше, чем на мировом рынке»[615]. Доля импорта в общем потреблении хлебов сократилась в Германии в 1932–1937 гг. в 7,8 раза, во Франции в 5,5 раз[616].
Уже в 1930 г. цены мирового хлебного рынка упали по сравнению с 1929 г. на 30 %, а в 1931 г. более чем на – 50 % (Таб. 10). Переход от добровольной к принудительной коллективизации был в большей, чем-либо еще мере вызван именно падением мирового зернового рынка[617]. Полный провал попыток 1930–1931 гг. вывести хлебный экспорт на уровень 1913 г., привел к тому, что в последующем он неуклонно снижался, как в физическом, так и денежном выражении, что практически лишало Советскую Россию основного источника накопления капитала в царский период.
Таб. 10. Удельный вес экспорта в производстве СССР, в % и индекс мировых цен, 1929=100[618]
В этих условиях, для изъятия дополнительных средств для индустриализации с потребительского рынка, правительство было вынуждено пойти на дальнейшее закрепощение крестьянства. Это выразилось, в частности, в запрещении в 1930 г. денежной системы оплаты труда в колхозах, в качестве денежных суррогатов стали использоваться трудодни, за которые полагалась выдача зерна. Но даже при выросшем количестве отработанных трудодней, для многих семей колхозников, их объем был значительно ниже уровня прожиточного минимума.
Этот факт признавала и официальная статистика: «Данные об оплате трудодней показывают, что доходы колхозников от общественного хозяйства колхозов были еще недостаточными. Даже в наилучшем по урожайности 1937 г. в колхозах ряда областей выдача зерна была меньше 2 кг на трудодень. В целом в стране было 28,6 % таких колхозов. В то же время экономически сильные колхозы выдавали на трудодень по 10 кг. зерновых и бобовых. Большие различия имелись и в уровне денежных доходов. В 1937 г. 7 тыс. экономически сильных колхозов выдали на каждый трудодень свыше 4 руб., а около 12 % колхозов совсем не выдавали денег на трудодни»[619].
Колхозы, дававшие менее средней нормы за трудодень, фактически являлись убыточными и представляли собой ничто иное, как резервную армию рабочей силы, которую были неспособны поглотить города. Расположение этой «армии» наглядно демонстрировали затраты труда на производство сельхозпродукции: «Если принять затраты украинского хлебороба на 1 ц зерна за 100, то уже в Казахстане, – отмечал С. Струмилин, – они возрастут до 224 %, в нечерноземном центре – до 466 %, а на севере страны – даже до 855 % украинской нормы»[620].
Колхозников от голодной смерти спасали только личные подсобные хозяйства, доля которых, в валовой продукции сельского хозяйства, за 1932–1937 гг. выросла с 14,4 до 21,5 %[621]. Поголовье скота в личном пользовании колхозников за 1932–1938 гг. увеличилось: крупного рогатого – с 10,2 млн. до 25,1 млн. голов, свиней – с 3 млн. до 12,8 млн., овец и коз – с 13,1 млн. до 30,7 млн. голов[622]. В 1938 г. на личные подсобные хозяйства колхозников приходилось 49,3 % всего крупного рогатого скота, 46,2 % овец и коз, 49,8 % свиней. Доля колхозов и совхозов составляла – 36,3 % крупного рогатого скота и 35,4 % свинины, разница покрывалась за счет других групп подсобных единоличных хозяйств[623]. При этом, приусадебные участки колхозников облагались налогами и привлекались к обязательным зерно, мясо, молоко и пр. поставкам, по твердым низким ценам[624]. Кроме этого все сельское население страны должно было безвозмездно отработать на ремонте и строительстве дорог 6 дней в году, вместе со своей тягловой силой и инвентарем[625].
Аграрная революция, связанная с широкм внедрением механизации в сельское хозяйство и расширением зернопроизводящих регионов мира, затронула не только Россию. Например, с 1909 по 1929 гг. фермерское население США уменьшилось на 15 %, несмотря на то, что население всей страны увеличилось за это время на 30 %. Комментируя этот факт «Уолл стрит джорнал» указывал, что беспокоиться нечего, ибо промышленность поглотит освобождающуюся рабочую силу[626]. Во время Великой Депрессии, только с 1929 по 1935 гг., в США принудительной распродаже подверглось около 1,5 млн. или 25 % всех фермерских хозяйств. Деваться было некуда, приходили к выводу американские бизнесмены: «время мелкого фермерства проходит и единственным выходом из положения является… объединение управления крупной фермой в руках одного опытного администратора на научных основах. Эти фермеры… являются единственными, которые действительно зарабатывают деньги в такие времена…»[627].
Аграрное перенаселение все с большей силой давило и на Германию, и «даже при самых смелых мерах по «уплотнению» германских земель, – отмечает А. Туз, – их не хватило бы для того», чтобы обеспечить растущему сельскому населению, «уровень жизни, более-менее сопоставимый с тем, который наблюдался в городах»[628]. Для спасения от разорения фермерской основы сельского хозяйства Германии, законом о «сословном наследовании» (октябрь 1933 г.), был создан слой привилегированных крестьян, у которых земля переходила к единственному наследнику, ее нельзя было ни разделить, ни заложить в банке. Средний размер этих «наследственных дворов» (~75 % их количества) составлял 10–75 Га., общее число 700 тыс. ~ 20 % общего количества хозяйств, они занимали 37 % всех обрабатываемых земель[629].
Владельцы Erbhöfe были объявлены «штурмовыми отрядами» битвы за хлеб[630]. С создания осенью 1933 г. «Имперского земельного сословия»: во всех 55 тыс. немецких деревнях ответственность за надзор над повседневной работой нес «местный крестьянский фюрер» (Ortsbauernführer). Они подчинялись 500 «окружным крестьянским фюрерам» (Kreisbauernfuhrer), над которыми, в свою очередь, стояли 19 «земельных крестьянских фюреров» (Landesbauernführer). Начиная от верхушки Рейха и заканчивая окружным уровнем, эта организация была разделена на три функциональных сектора, ответственных за общую идеологию, за сферу полевых работ и за рыночные вопросы[631].
Окончательное разрешение земельного вопроса должна была дать внешняя экспансия на Восток: «Немецкий меч, – указывал Гитлер, – должен был бы завоевать землю немецкому плугу и тем обеспечить хлеб насущный немецкой нации»[632].
Различие в реакции стран на аграрную революцию определялось степенью их продовольственной самодостаточности и наличием возможностей по созданию рабочих мест в промышленности, поглощавшей «лишние» руки. В России эти возможности по сравнению с развитыми странами мира были роковым образом ограничены. Основная причина этого заключалась в предопределенной суровыми климатическо-географическими условиями крайней бедности России Капиталами и жестко ограниченными возможностями их накопления. Ценность Капитала в России, несоизмеримо выше, чем на Западе.
Эти условия усугублялись огромным демографическим навесом, накопившимся в царское время, когда вместо создания рабочих мест, жизненно необходимые, «святые» по Достоевскому[633], Капиталы в значительной мере просто «проедались» или вывозились за границу высшими сословиями и имущими классами империи. «Всякому обществу, где не существует среднего класса, – предупреждал о последствиях этого явления А. де Кюстин еще в 1839 г., – следовало бы запретить роскошь…», в России «страсть к роскоши перестает быть невинной забавой», здесь «все кругом кажется мне политым кровью…»[634]
Муки аграрной революции 1930-х годов в России могли бы быть значительно смягчены, если бы эти «проеденные» Капиталы были в свое время вложены в образование и промышленное развитие страны. На эти капиталы можно было удвоить, утроить… промышленный потенциал России 1913 г.
В 1930-е годы эти капиталы пришлось добывать за счет жестокой эксплуатации крестьянства и всего населения страны. Именно на эти капиталы были созданы крупные тракторные заводы, начала быстро создаваться сеть МТС. В январе 1933 г. в них были созданы политотделы, в которые было направлено 17 тыс. партийных работников. МТС в 1937 г. обслуживала уже 90 % колхозов. К 1940 г. мощность тракторного парка выросла в десятки раз и достигла 13,9 млн. л.с. (то есть почти сравнялась с суммарной мощностью тяглового скота, которая оценивалась в 15,8 млн. л.с.). На закупки тракторов и комбайнов за рубежом была израсходована примерно половина доходов от экспорта зерна[635].
Для сравнения энерговооружённость американских ферм с 1880 по 1920 гг. возросла с 0,67 млн. до 21,4 млн. л.с., а количество тягловых животных выросло в 2 раза[636]. Т. е. почти за 10 лет до начала индустриализации в СССР, США по совокупной энерговооружённости сельского хозяйства обгоняли Россию в разы, а на одного работника в десятки раз.
Муки аграрной революции прошли бы гораздо легче, если бы население России имело такой же уровень грамотности, как в Германии или Соединенных Штатах. В России закон о всеобщем начальном образовании будет одобрен Государственной Думой в 1908 г., и в 1911 г. уже около 43 % всех детей посещало начальную школу[637]. Правда из них 2/3 только пошли в первый класс. Это было первое поколение, получавшее начальное образование, в то время как на Западе в Первую мировую вступало уже 3–4 поколение поголовно грамотных.
Значение этого фактора, подчеркивали выводы британского представителя при русской армии в Первой мировой ген. А. Нокса: «такое поверхностное образование, каким обладал русский новобранец, никоим образом не расширило его сознание и не сделало из него цивилизованного мыслящего существа»[638]. Для того, чтобы не отстать совсем, СССР пришлось пойти не только на ускоренную индустриализацию, но и интенсификацию образования. И если в 1927 г. в 5–10 классах училось 1,5 млн. подростков, то в 1940 г. – 13 млн.[639]
Одновременно правительство предпринимало на первый взгляд странные меры, на которые обращал внимание поэт Б. Слуцкий: «пусть экономически нелепо – но книги продаются за гроши, дешевле табака и хлеба»[640]. Цель этой «странной» политики, заключалась в том, что помимо знания, которое дает образование, необходимо еще и понимание жизни. В «области литературы, искусства вообще, – замечают в этой связи Л. Гордон и Э. Клопов, – основной части народа надо было сначала овладеть тем, что создала классика, и лишь затем переходить к вырастающим из нее достижениям XX в.»[641]
Таб. 11. Показатели цивилизационного развития[642]
Муки аграрной революции 1930-х годов могли бы быть существенно смягчены, если бы СССР не приходилось тратить значительную часть своих накоплений, т. е. тех средств, которые могли бы пойти на потребление и улучшение жизни населения, на вооружение: «масло шло в обмен на пушки» (Таб. 12). Наглядным примером здесь могла служить Англия, где У. Черчилль уже в 1936 г. призывал: «Отныне надо приложить для перевооружения такие усилия, подобных которым еще не было; этой цели должны быть подчинены все ресурсы нашей страны и вся ее сплоченная мощь»[643].
«Мы приступили к проведению широкой системы нормирования продовольствия. Это вызвано не тем, что нам грозит голод…, – указывал в 1940 г. У. Черчилль, – Мы ограничиваем себя потому, что хотим… увеличить свое производство вооружений… для того, чтобы вся энергия британской нации… до последней капли и крупицы могла быть обращена на выполнение стоящих перед нами задач»[644].
Таб. 12. Производство и потребление в СССР[645]
Доля военных расходов в госбюджете с 1932 по 1940 гг. выросла почти в 10 раз с. 3, 4 % до 32,6 %[646]. Причем расходы на оборону стали стремительно расти только с 1933 г. – прихода к власти Гитлера. На 1941 г. предполагалось потратить на оборону 43,4 % госбюджета[647]! Если промышленный рост за 1933–1937 годы составил 120 %, то рост выпуска военной продукции – 286 %.
Французский сенатор А. де Жувенель в этой связи заявлял, что советская пятилетка является подготовкой к агрессивной наступательной войне[648]. Но «разве кто-нибудь скажет, что готовиться к сопротивлению агрессии – значит развязывать войну? – отвечал У. Черчилль в 1938 г., – Я заявляю, что именно в этом – единственная гарантия мира. Мы должны быстро собрать все силы для того, чтобы встретить агрессию не только военную, но и моральную…»[649]