Все было верно — и про оковы (лайфспрингисты из короткого кишечника строили на их воображаемом распиле весь бизнес), и про спину, повернутую к свету (последнее время Олег уделял этому не меньше часа в день). Но было непонятно, что за верхняя дорога расположена между огнем и узниками и кто именно по ней ходит.
Делая пропуски, Олег выписал самое главное:
"…за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат… разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, свое ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?
…
— Странный ты рисуешь образ и странных узников!
— Подобных нам"*.
Но самое поразительное было в том, что в тексте Платона имелось указание на ту самую технику, которой Олега обучил молодой индус. Мало того, были представлены и другие родственные методы — относящиеся, видимо, к той же древней тайной системе:
"Начинать надо с самого легкого: сперва смотреть на тени, затем — на отражения в воде людей и различных предметов, а уж потом — на самые вещи; при этом то, что на небе, и самое небо легче было бы видеть не днем, а ночью, то есть смотреть на звездный свет и Луну, а не на Солнце и его свет… И, наконец, думаю я, этот человек был бы в состоянии смотреть уже на самое Солнце, находящееся в его собственной области, и усматривать его свойства, не ограничиваясь наблюдением его обманчивого отражения в воде или в других, ему чуждых средах"*.
Конечно, только полный гуманитарный философ мог принять это за аллегорию "учения об идеях и их иллюзорных материальных тенях", думал Олег, неудивительно, что мальчики уже много веков как перестали давать этой социальной группе.
Текст Платона, несомненно, был магическим руководством — дорожной картой, от которой сохранился только обрывок. Он был похож на средневековую постройку на античном фундаменте и содержал слишком много разнородных элементов.
Один слой заключал осколок древнего знания. Остальные состояли из разводов литературной штукатурки — стройных периодов и сговорчивых Главлитов, добавленных компиляторами и переписчиками (возможно, думал Олег, греки еще в древности любили поддельную отчетность, чем и объясняется яркий след, оставленный ими в античной истории).
"ВЕРХНЯЯ ДОРОГА", — вывел он пальцем на столе. Как и следовало ожидать, на грязной доске не осталось никаких следов.
Выйдя из интернет-кафе, он медленно побрел домой.
Вечер был прекрасен. С берега гулко ухала нетрадиционная музыка. Показала нос сидящая на ступеньках герла в красной майке — у нее был очень приветливый, наверняка как-то связанный с веществами, вид. Затем мимо проплыло культовое укурочное кафе, когда-то деревянное, а теперь выложенное сортирным кафелем, но все еще претендующее на андеграундный статус.
За открытыми столиками сидели обгоревшие туристы из Германии, глядели на тарахтящие в метре от их лиц индийские бензоперделки и пропитывались местным колоритом. Один, свежестриженный под Гитлера, с гирляндой желтых цветов на груди, успел уже, видимо, посетить местную парикмахерскую.
Олег дошел до маленького домика странной витиеватой архитектуры, который, скорей всего, был когда-то португальской часовней — не верилось, что аборигены могли вложить столько труда в совсем крохотное здание. На его стене виднелось несколько граффити, в том числе два русскоязычных: традиционное для этой местности "Зачем?", написанное зеленой аэрозолью, и богохульное "часовня неебаной матери", маленькое и черное.
Олег поморщился и подумал: "Шиваит бы такого не написал. Это, наверно, или саньясин Ошо, или вообще агностик…" Граффити на других языках были нечитаемы.
Олег остановился в луче уличной лампы, поднял вверх согнутые в локтях руки и превратился в свастику с двумя ампутированными конечностями. Но тут же испугался, опустил руки и пошел дальше.
Было непонятно, как та уже почти трехнедельная тень, которую он, словно куст конопли, выращивал в своей кабинке, отнесется к этим кривляниям под фонарем.
Измена?
Ничего, хороший левак только укрепляет семью.
10
На следующий день Олег попробовал общаться со своим отражением в бассейне соседней гостиницы, но помешали злые и умные индийские дети. В результате он только нанюхался хлорки. Видимо, к этой практике он не был пока готов.
Зато после обеда случилось нечто необычное.
Это произошло, когда он уже около часа сидел в луче фонаря, созерцая черный силуэт на стене. Одновременно он старался контролировать ум, но весь контроль сводился к мысли о таком контроле, всплывавшей в промежутке между другими мыслями, которые возникали непонятно где и как — без всякого спроса. Контролирующая инстанция почему-то никогда не оказывалась наготове при появлении того, за чем ей надо было следить, зато все остальное время, бодрая и звонкая, была на самом виду.
Ему вспомнился анекдот из античной истории: лежащий в своей бочке Диоген и Александр Македонский.
"Чего ты хочешь, киник?"
"Не заслоняй мне солнце".
Ответ, достойный остроумной тени.
Олегу представился Александр в полном боевом облачении, окруженный короной солнечного света. Зрелище было, конечно, жутким. Философские диалоги с властями следовало фильтровать — Диогену повезло, а вот Архимеда прирезали прямо над чертежами. И Сократу тоже пришлось выпить яду, так и не досмотрев, кто там гуляет по Верхней Дороге… Отчего-то от этой мысли стало не по себе.
Олег подумал, что любая попытка успокоить ум, исходящая из самого ума, похожа на желание тени убрать предмет, который заслоняет ей солнце. Потом ему пришло в голову, что пространство мыслей — одномерное, потому что мысли всегда возникают одна после другой, как отрезки прямой, следующие друг за другом. Клин клином вышибают, поэтому, пытаясь контролировать ум, люди молятся или читают мантры…
Вспомнив о мантрах, он машинально принялся начитывать "ом нама шивайя", и через несколько минут заметил, что, как всегда, без особых проблем думает поверх священного бормотания: мантра стала повторяться механически, и ей можно было не уделять внимания, как жужжащему холодильнику или радиомузыке за стеной.
В сознании присутствовали и другие еле заметные мыслешлейфы, которые как бы думали сами себя, не требуя от него ни внимания, ни даже участия. Но они тоже были видны по очереди: чтобы осознать какой-нибудь из них, следовало перестать замечать остальные.
"Сколько бы шарманок ни работало в голове, — подумал Олег, — я все равно могу находиться только в каком-то одном месте…"
Пространство мысли было одномерным по очень простой причине — его единственным измерением был он сам. Олег снова вспомнил Платона:
"Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине…"
Интересно. Он никогда не задумывался об этом раньше, но воспринять такое долгое предложение можно было одним-единственным способом — пропуская его, слово за словом, как нитку, в игольное ушко того единственного измерения, которое он только что открыл.
Это происходило очень быстро, но при желании можно было увидеть, как именно: с каждым словом общая картина усложнялась, мерцая в сознании, будто изображение, создаваемое бегущим по кинескопу электронным лучом.
"Люди — обращены — спиной — к — свету…"
Возникло что-то вроде уткнувшихся лбом в пол мусульман с ярко освещенными на спинах халатами.
"Исходящему — от — огня — который — горит — далеко — в — вышине…"
Появилось подобие костра, который унесся на вершину горы и превратился в яркую точку.
А затем случилось нечто неожиданное — между ним и этой точкой пронеслась быстрая тень, словно какая-то птица закрыла на миг крыльями источник света.
Олег успел увидеть, куда улетела птица — сделав несколько кругов в темноте, она метнулась в сторону и села на какую-то ровную плоскость. Олег вгляделся в нее пристальнее и понял, что видит собственную тень на стене перед кроватью.
От испуга он неловко дернул головой и почувствовал боль в шее — кажется, ухитрился растянуть какую-то крохотную мышцу.
Видимо, тень хотела больше внимания.
"Вот почему духовно богатому человеку так трудно попасть в рай, — подумал Олег. — Потому что у него в голове очень много верблюдов, с которыми он ни за что не хочет расстаться. Караваны сокровищ. А рай — это игольное ушко".
11
На следующий день Олег отыскал у Платона что-то вроде издевательского намека на свой вчерашний опыт:
"Когда с кого-нибудь снимут оковы, заставят встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх — в сторону света, ему будет мучительно выполнять все это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на вещи, тень от которых видел раньше… Да еще если станут указывать на ту или иную мелькающую перед ним вещь и задавать вопрос, что это такое, и вдобавок заставят его отвечать!"*
Хорошо еще, что рядом не было пытливого и требовательного Главлита, с которым пришлось бы обсуждать мелькнувшее в темноте.
Из платоновского текста следовало, что верхнюю дорогу можно увидеть — но никаких практических методов "снятия оков" описано не было. Впрочем, все вопросы можно было задать тени.
Придя домой, Олег обнаружил, что в комнате кое-что изменилось: хозяин наконец поменял белье и полотенца. Кроме того, на стене появился большой плакат с Шивой — к счастью, не там, где жила тень, а сбоку, возле двери.