иднёва вписана и ликвидация банды Кябила Касум-оглы. В общей сложности 12 лет прослужил Гриднёв на границе. Коммунист, чекист, в дальнейшем член ЦК Компартии Азербайджана. В лице Гриднёва ОМСБОН имел отличного командира, большевика с огромным опытом партийно-политической работы, пример для подражания молодым бойцам.
Говоря о самых авторитетных командирах бригады, нельзя не упомянуть Михаила Сидоровича Прудникова. Родился он в 1913 году. Детство и юность провёл в сибирской деревне. Работал в колхозе. В 1930 году по путёвке ЦК ВЛКСМ пошёл матросом на буксирный пароход «Новосибирск». В 1931-м добровольно вступил в ряды Красной армии. Каракумские пески. Пограничная застава. Борьба с басмачами. В 1940–1941 годах – слушатель ордена Ленина Высшей школы войск НКВД СССР.
Основная учебная база ОМСБОНа была развёрнута в северо-восточном пригороде Мытищ. Формирование и обучение спецназа НКВД проходило в лесопарковой зоне близ Пироговского водохранилища на стрелковом полигоне НКВД «Динамо» и военно-спортивной базе Осоавиахима.
Это слово в то время знал каждый советский школьник. За ним стояло Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству. В рамках программы Осоавиахима устраивались спортивные состязания, в учебных заведениях вводились специальные уроки начальной военной подготовки. Но едва ли не главный упор делался на привлечение молодёжи в самые по тем временам технически оснащённые виды вооружённых сил – моторизованные части, авиацию и артиллерию. Не случайно перед самой войной в Мытищинском районе появились аэроклуб и учебно-тренировочный лагерь Осоавиахима, а вместе с ними школа по подготовке военных водителей и артиллерийский полигон.
Артиллерийский полигон находился к северу-востоку от Мытищ, в районе платформы Строитель. Возле платформы Челюскинская располагался учебно-тренировочный лагерь Осоавиахима. Аэроклуб и аэродром Осоавиахима – на юго-западной окраине Мытищ.
К стрельбищу были проложены удобные подъездные пути, в том числе железнодорожные. С одной стороны, как уже отмечалось, находилась платформа Строитель, с другой – платформа Динамо железнодорожной ветки Мытищи – Пирогово. Эта дорога вела к жизненно важному объекту для всей Москвы – плотине Пироговского водохранилища.
Помимо ОМСБОНа, в Мытищах дислоцировался 18-й истребительный батальон УНКВД по Москве и Московской области, одной из задач которого была охрана подходов к секретной учебной базе. Каждая из трёх рот батальона прикрывала по одной автомагистрали, ведущей к объектам размещения ОМСБОНа. Крупные силы подразделения выделялись также на патрулирование укрепрайонов и точек противовоздушной обороны, созданных инженерными частями в окрестностях Мытищ.
Лучшее место для тренировочной базы, чем Мытищи, трудно было представить. Полигон под открытым небом в окружении векового хвойного леса был окантован брустверами и рвами. В часы затишья звуки леса лишь слегка заглушались отдалённым шумом электропоездов. В остальное время по территории разносились хлопки одиночных выстрелов, грозные раскаты пулемётных очередей, разрывы гранат и мин. Всё это сопровождалось командами инструкторов и гулко отзывалось в густом лесу.
Стрельбище было разделено на участки. Один из них занимала сапёрная школа, которой руководил начальник инженерной службы бригады энергичный майор Шперов. На северной площадке неуклюже передвигались химики в противогазах и защитных костюмах, толкая перед собой тачки с хлорной известью. В специальном секторе занимались штурмовые группы, тренируясь в метании гранат, а также истребители танков и охотники за «языками» – разведчики.
Партии добровольцев прибывали в Мытищи одна за другой. Попадая в этот заповедный уголок, изнывающие под лучами палящего солнца новобранцы невольно впадали в соблазн насладиться прелестями природы.
– Эх, сейчас бы в водичку с головой окунуться, – говорил кто-то, мечтательно поглядывая на водохранилище.
Все сочувственно вздыхали, и только сержант, как и положено, одёргивал болтунов:
– А ну, отставить разговоры! Водичкой скоро своей начнёте умываться. Она с вас ручьями потечёт.
Через день-два его слова каждый из вновь прибывших прочувствовал на себе. По несколько часов тактики в день! Ох, какая же это была изматывающая процедура! При полной выкладке, а это ни много ни мало 38 килограммов. Перебежки, атаки, наступления. Форсирование водных преград вплавь.
Пловец, мастер спорта Георгий Мазуров и другие инструкторы, обучавшие бойцов тактике форсирования рек, никого не щадили.
– Товарищ сержант, мы уже звеним, как металл.
– Ничего, это только начало! – ухмылялся наставник.
Личный состав первой бригады размещался в одноэтажных бараках, рядом с которыми были сооружены домики для командного состава. От деревянных бараков и домиков вдоль беговой дорожки стадиона протянулись ровные ряды армейских палаток. Этот палаточный городок был местом дислокации второй бригады, в которую и попал служить Евгений Ануфриев. Изначально в палатках были сооружены деревянные нары, но затем их заменили двухъярусными железными кроватями со стандартным набором постельных принадлежностей. И хотя условия быта в бригадах несколько отличались, никто особо не заострял на этом внимания. О благах цивилизации думали меньше всего, потому что каждый день был расписан буквально по минутам.
В 6.45 – подъём личного состава. До 7.10 – физзарядка, общая для обеих бригад. 10 минут отводилось на утренний туалет, и ровно к 7.25 все должны быть готовы к утреннему осмотру. Затем – завтрак в течение 40 минут. За ним, видимо, для утрясания съеденного, – строевая подготовка. Те же 40 минут солдатские сапоги утрамбовывали земляной плац.
Начиная с 9.00 проводились учебные занятия, которые состояли из восьми 50-минутных уроков с перерывами в 5–10 минут. В 16.40 – часовой обед, после которого каждый боец полчаса занимался чисткой оружия. И только после этого давался час на послеобеденный отдых.
Самое интересное начиналось в 19.25. Два часа бойцам отводилось на массовую работу или, проще говоря, культурный досуг. В это время силами личного состава или приглашённых артистов проводились концерты и прочие развлекательные и пропагандистские мероприятия.
Потом довольно продолжительный ужин, минут 40 личного времени и, наконец, вечерняя перекличка. Ровно в полночь красноармейцы отходили ко сну.
По рассказам «старожилов», на первых порах москвичам было разрешено вечером возвращаться домой. Но после нескольких опозданий эту практику прекратили, и в дальнейшем разрешение на выезд домой можно было получить только у полковника Орлова. А для этого требовались веские основания. Евгений не мог припомнить, чтобы кто-то из москвичей особо старался выехать за пределы лагеря, потому что за день все выматывались так, что думать могли только об отдыхе.
Что радовало буквально всех, так это питание. У каждого бойца соединения довольствие было на уровне командного состава Красной армии. Ещё бы, напряжённый учебный процесс требовал повышенного расхода калорий, поэтому продовольственное снабжение спецназовцев осуществлялось по самому высокому разряду. Женя целый день нагуливал аппетит, так что за время пребывания в лагере успел даже поправиться.
Усиленное питание некоторым отчасти вскружило головы, люди забыли, что в это самое время страна голодала. Командование Особой группы в какой-то момент обратило внимание на разбросанные по территории тренировочной базы куски хлеба. Вскоре был издан приказ, который определял виновных в этой непростительной безответственности и требовал обеспечить тщательный контроль за расходованием продуктов. Этим же приказом командирам, военкомам батальонов, командирам отрядов и политрукам предписывалось «провести среди личного состава соответствующие беседы и добиться ясного понимания всем личным составом бригады серьёзности переживаемого нами момента и необходимости экономного расходования продовольствия и других материальных средств».
При всех плюсах не последним было и то, что бойцам выплачивалась зарплата. Для всех добровольцев она составляла 300 рублей. А тем, кто пришёл с производства, первые месяцы сохранялась средняя заработная плата. Так, инженерам платили около 700 рублей.
Наличие денег давало возможность время от времени побаловать себя чем-то вкусненьким. Женя, например, не отказывал себе в лишней шоколадке. Но кое с кем этот невольный соблазн сыграл злую шутку. Например, совершенно случайно выяснилось, что среди бойцов завёлся воришка.
Фамилия этого человека была Сафронов. Он приноровился покушаться на сбережения сослуживцев, когда те занимались отработкой разведки боем. Для курсантов создавались условия, приближенные к боевым, поэтому, уходя в «тыл противника», они сдавали документы, награды и личные вещи, включая деньги.
Как Сафронов погорел, было непонятно, но однажды, вернувшись от командира, он молча забрался на нары и долго сидел там в ожидании своей дальнейшей участи. Оставлять такого, конечно же, не стали.
Воспоминание у Ануфриева об этом случае осталось самое неприятное, и только потому, что ему с этим самым Сафроновым приходилось быть в нарядах по кухне. И на Женьку Василий производил неплохое впечатление, но на деле оказался нечистым на руку.
Жене всегда была интересна природа человеческого поведения, мотивация поступков. Как приличный с виду человек ни с того ни с сего становится подонком? Самым показательным примером подобного перерождения оказался тот самый Жиленков, который набирал их в ополчение.
В июне 1941 года он был назначен членом Военного совета 32-й армии с присвоением ему звания бригадного комиссара. А уже в октябре он попал в плен. И вот этот ярый в прошлом коммунист, пусть и не сразу, не без давления, но в конце концов сделал у немцев головокружительную карьеру – стал правой рукой Власова, лично встречался с Геббельсом. Впрочем, за что и поплатился – сразу после войны вместе с Власовым Жиленков был повешен.
Но как это стало возможным? Почему человек кардинально поменял мировоззрение? Струсил? Или всегда был готов к этому и только ждал подходящего момента? Эти вопросы мучили Евгения на протяжении всей жизни и впоследствии стали сферой его научных интересов.