— Ты буквально продаешь свое тело, — сказал я.
— Норм. Во мне много крови.
В нем действительно много мяса и крови. Он крепкий и румяный. Я спросил, не занимался ли он спортом, он сказал «всем подряд, лишь бы потеть побольше». Я спросил «зачем», а он ответил «чтоб отпиздить батю». Я подумал, что это шутка, но он сказал очень серьезно.
Чтобы снять напряжение, я вспомнил серию из «Счастливы вместе», в которой Гена Букин стал донором. Я не любил этот сериал. Он шел в одной эфирной сетке с «Камеди клабом», в котором все время шутили про пидарасов. Но мне не пришло в голову ничего лучше, чем вспомнить этот сериал. Оказалось, что Матвея веселят «Счастливы вместе», особенно мама.
Мы надели маски, зашли в KFC, показали QR-коды и Матвей очень долго выбирал купон в приложении. Я думал, как один человек может быть таким увлекательным и занудным одновременно. Но это занудство определенно было моим фетишем.
Я решил спросить Матвея, были ли у него парни. Он сказал, что ходил на секс и несколько раз пробовал встречаться, но все быстро заканчивалось. Я ответил, что вообще никогда не мутил и секс мне был неприятен.
— Было такое, — ответил он.
— Я вообще не люблю, когда меня трогают.
— Почему?
— Вдруг отпиздят?
— Я не отпизжу.
— Я знаю.
Я рассказал ему, как однажды открылся перед матерью и кампанией. Он сказал, что о нем знает только трое друзей и что я очень смелый. Я рассказал про случай с флешкой, когда класс увидел все мое порно, а он рассказал, что сам делал порно с одноклассниками.
— Я прифотошопливал их лица к актерам. Еще приделывал головы училок.
— Ты злой мальчик.
— Может. Но меня буллили.
— Понимаю. И чем кончилось?
— Я узнал, что у меня тяжелая рука.
Мне захотелось немедленно сделать что-то прикольное. Очень сильно захотелось какой-то диверсии, но я не придумал ничего, что не выглядело бы дико.
— Ты снова улыбаешься, как Том Фелтон, — сказал он.
— Некрасиво? — спросил я.
— Наоборот. Горячий парень, — ответил он.
Матвей сидел с широко расставленными ногами, смотрел на меня и улыбался. Мне кажется, он снова представлял, как меня трахает, потому что мы хотели секса все время.
Нога согрелась и я предложил своровать маленькую бутылку водки, налить ее в стакан из-под колы и пить, сидя на Ленинградской. Матвей согласился и мы немедленно это сделали. Я курил одну за другой, мы болтали и несколько раз ныряли обратно в торговый центр, чтобы сходить в туалет и взять еще бухла. Щеки и нос Матвея стали ярко-розовыми.
— Какой у тебя длинный нос, — сказал я.
— В смысле?
— А. Прости. Мне в смысле нравится. Я залипаю на деталях. Я люблю особенности.
— Мне говорили, что у меня нос как хуй.
Я представил секс при помощи носа и засмеялся.
— А у тебя аккуратный. Четко ровный. А у меня это… как у Альфа, хотя я украинец, а не инопланетянин. Ну, по бате.
— Так что там с батей? — спросил я, уже осмелевший для таких вопросов.
— Это шутка.
— Это не шутка, я вижу.
— Не хочу рассказывать.
— Мэт, я рассказал тебе самый стыдный момент моей жизни. Как мне еще показать, что ты можешь доверять?
— Ну, батя много бухает.
— Бутылка водки в день? — поинтересовался я, чтобы прикинуть, не алкоголик ли я.
— Ну, это только в первой половине дня, — ответил он.
Матвей рассказывал, как однажды отец сломал ему руку и теперь она щелкает, когда он ее сгибает. Он рассказывал, как они с мамой прятались в ванной, как убегали ночью из дома и спали на лавке, и у нее текла кровь из лба, и он ее вытирал рукавом. Как потом мама всегда возвращалась и говорила, что папа хороший. Как Матвей мечтал, что вырастет, станет сильным, и что он очень хочет не быть, как отец, поэтому не любит эту отцовскую дубленку, но другой куртки у него нет и он вынужден в ней ходить — в этой батиной коже.
— Я приезжаю в Тольятти только чтобы увидеться с мамой. И поесть нормально. Она хорошая, но жить с батей пиздец. Два раза я его бил. И мне стыдно за это. Потому что он угрожал убить маму. Он ходил с ножом и говорил, что убьет ее, если она выйдет из дома, потому что типа она изменяет. Но бить алкаша нетрудно, у него уже ниче не работает, и он потом успокаивается. Меня бесит, он сидит у телика, смотрит Соловьева и… такой… что надо всех мочить, потому что все пидарасы. Но его даже племянница восьмилетняя обзывает. Но я не такой, меня трясет потом. И он еще… он еще обзывается сильно. Ты… ты вообще никто, ты выродок, ты не мой сын.
— Мне тоже мать так говорила. И била.
— Он просто начинает говорить, что я ему никто. А я прям не могу это слышать. Лучше бы он назвал меня пидором, чем это. Но мне похуй. Я нытик, да? Мне просто стыдно все это.
— Это ему должно быть стыдно.
— Но стыдно мне. Ладно, это просто семейная хуйня. Не бедствие.
— Да, не миллионы смертей от ковида.
— Ковид хуйня, — сказал Мэт. — Чего бы похуже не было. Ядерная война, например.
— Ой, это вот все про войну — это просто телек рассказывает. Не будет ниче, двадцать первый век.
— Я не уверен, — Мэт потянул из трубочки.
— Шульман сказала: «Ничего этого не будет!».
— Так. Ладно. Это тупо.
— Да почему тупо?
— Ты реагируешь так, будто это тупо.
— Че я такого говорю?
Мэт замолчал и вытер ладонью губы:
— Ничего. Прости. Я хуйню говорю. Это в моей голове происходит.
— Зачем ты так переживаешь выглядеть тупо?
— Не знаю.
— Матвей, если бы мы не сидели на улице, я тебя обнял.
И тогда Матвей положил руку мне на плечо.
— Ебать я пьяный, тащи меня домой.
— Ты изображаешь.
— Да. Чтобы люди не поняли, что я тебя лапаю.
— Тебя, короче, надо напаивать, чтобы ты был душевным.
— А так нет?
— А так не знаю.
Мы не могли больше гулять, потому что моя нога снова заледенела. Мы решили поехать домой. Матвей был настолько пьяный, что, пока мы ехали в двадцать третьем от сквера Высоцкого, рассказал, как влюбился в репетитора по русскому и каждый день, направляясь из школы домой, проходил возле его дома и просто стоял. Через год он узнал, что репетитор женился и тогда Матвей перестал к нему ходить. Я сказал, что Матвей романтик, а он сказал свое обычное: я шизоид.
Когда мы доехали до общаги, я понял, что не могу не блевать. Я стал делать это прямо на остановке.
— Ты так интеллигентно блюешь, — сказал он.
— Эт как? — спрашиваю.
— Не знаю.
— Все, пока, я в общу.
— Вообще-то я хотел тебя проводить. Как всегда.
И он тупо меня тащил до общаги.
И всю весну мы виделись почти каждый день.
Трахаться мы могли редко. Иногда на выходные мы уезжали ко мне в Тольятти — в марте мать окончательно уехала к бабушке в деревню. Она уехала на своей Toyota camry — своем неприкосновенном сокровище. Я спрашивал, почему она не хочет продать машину. Она отвечала:
— В деревне без машины никак.
— Зачем в деревне «Тойота»? — я спрашивал.
— Андрей, я свою красавицу не отдам, — отвечала она.
И я представлял, как машина скребет чернозем позолоченным днищем, как щебень стучится в салон кузова и царапает краску, и мама подпрыгивает по буграм к бабушкиным сараям и шиферному забору, машина садится в высокую траву, а мама щелкает ключами, падает в просиженное кресло в хорошей одежде, смотрит в окно и стережет любимую.
Когда мы с Матвеем приезжали ко мне, мы бесились и смотрели мультики. Засыпали мы под «Гравити фоллз». Я сказал, что мечтаю жить в «Гравити» и Матвей сказал, что тоже хочет.
— У тебя большая квартира, — говорил он.
— И счета. Она в ипотеку.
— Наша маленькая. Но тоже в ипотеку.
Матвей починил мне ящик в столе, а я кормил его машевым супом, лагманом и всем остальным, что ел с детства. Матвей становился счастливым и говорил «бак заполнен». Я говорил, что правильно говорить «рахмат», это переводится как «спасибо», и Матвей говорил. Матвей спрашивал, почему я умею так хорошо готовить, а я говорил, что меня научила мама и я часто оставался один. Я ездил на «крытый рынок» и покупал все необходимое. Все, кроме баранины, было дёшево и вкусно. Мы питались очень недорого, потому что все деньги я потратил на диплом, а новых не заработал. А ещё Матвею нравилось, как я точу нож о камень. Я пытался его научить, но у него не получилось и он психанул.
Обычно азиатская еда кажется русским слишком пряной, но Матвею нравилось.
— Я никогда не пробовал маш.
— В России никто не знает вкусные продукты.
— Но ты же родился в России.
— Мы с тобой другая Россия.
Иногда мы гуляли с Лехой Васильевым, который тоже был родом из Тольятти. Леху он обожал. Остальных моих друзей он не очень любил, они жили в чуждой ему эстетике. Матвей жил в мысленной Калифорнии, а они — в промзонах Металлурга и чем-то таком из Стругацких, от чего он хотел сбежать. Он не захотел войти в мое племя.
У Матвея было трое друзей — одногруппница Лена, одна из немногих, кому он открылся до знакомства со мной, анимешник Рахат, с которым Матвей играл в баскетбол, и Тема Репин — гей-тусовщик с большими ярко-зелеными линзами и манией покупать дешевую одежду. Матвей честно сказал, что с Темой они познакомились в «хорнете», но стали дружить, и что Матвей общается с ним только из-за вещей, которые Репин ему дарит. Матвей дарил мне футболки и трусы Репина, а я их не надевал. И Репин, и Рахат, и Лена будто отыгрывали счастливый ситком про друзей, где все просто живут красиво, как «Секс в большом городе».
Мы ходили по торговым центрам — «Парк Хаусу» или «Космопорту» и обсуждали вещи. Я слишком много обсуждал вещи, чтобы мне было интересно, поэтому мне хотелось обсуждать идеи. Лена была добрая, прямолинейная и нравилась мне больше остальных, хотя и задавала наивные вопросы, например, кто из нас «девочка» и почему мы «решили» стать геями.
— Если бы Матвей не сказал, я бы не догадалась, — говорила она, как комплимент.