[89]
Мы видели, как совершилось завоевание римских областей немецкими дружинами. Когда окончательно занимали область, цель, с которую составилась дружина, была достигнута. Теперь надо было получить награду за понесенные труды; эта награда заключалась в земле.
Происхождение феода
Во время захвата римских территорий, германские завоеватели делили земли по жребию; каждому доставался собственный надел. Говоря об устройстве германских общин, необходимо сказать о характере свободной собственности Германии. Земли свободных германцев были изъяты от всех повинностей, с них не платили податей. Этот вид собственности полной, не обложенной податями, назывался у германцев аллод (all – чистый, весь, и od – собственность), чистая собственность. Первоначально этот земельный участок доставался по жребию.
Участки раздавались сообразно с заслугами каждого. Вождю дружины, конунгу, доставалась наибольшая часть; сверх того, ему доставались еще другие земли; это было наследие впоследствии императоров – земли казенные, государственные. Собственно, вместе с разделом земли между дружинниками оканчивались их отношения к вождю: дружинники становились свободными собственниками. Но надобно было поселившимся отражать натиск новых дружин, которые искали новых аллодов или притекали снова из общего движения народов. Эта связь общей опасности и общих выгод соединяла дружинников с вождем. Но у вождя были еще свои частные цели, для которых он должен был создать себе особенную дружину, Образование ее и обусловило происхождение феодальной собственности, и этим новым дружинникам раздавал он свои земли: является феод (собственно владение, данное в уплату, от слова fee – мзда, плата, сохранившегося в английском языке) собственность, данная в вознаграждение. Конунг имел огромное количество земель, коими мог располагать, и большая часть коих была не обработана. Конунг раздавал множество земель новым германским пришельцам, но раздавал уже не в чистую собственность, а с известными условиями.
Получивший такой феод обязан был нести известные повинности. Слово феод (по-французски – fi ef) встречается в памятниках не ранее исхода IX века, в царствование Карла Толстого. Но французские публицисты и историки напрасно различают феоды от бенефиций: оба слова означают одно и то же. Несравненно важнее вопрос, на каких условиях раздавались первоначальные лены – на срок ли, пожизненно или потомственно. Эти виды собственности существовали в самом начале совместно; уже в VII столетии бенефиций дается потомственно. Одна из причин глубоких раздоров в Меровингском государстве – попытка ленников обратить свои бенефиции в аллоды, которой, разумеется, должны были противиться государи, ибо через это они лишались всех своих средств; в этом успели было государи Франкские. Но в 877 году, при Карле Простом, все лены объявляются наследственными, и государям предоставляется право утверждать каждого нового владельца присягою.
Между тем это же распространилось и на аллоды: бывшие члены дружины в эпоху совершенно военную, в эпоху насилий и переворотов, где общество не могло охранять, а каждый должен был своими силами охранять свою личность, старались создать себе небольшую собственную рать; они следовали примеру конунга и дробили свои земли, аллоды на участки, раздавая их во владение дружин с военными повинностями, бездомным людям, покидавшим общества, более обширные. В конце VIII столетия характер феодальный был везде перенесен на аллоды; незначительные остатки старинной собственности переходили в феодальные лены. Этому содействовало смутное положение тогдашней Европы.
Для напуганных умов IX столетия представлялось еще возможным возвращение прежних смут, прежнего анархического периода переселения народов… Читая летописи IX столетия, видим под каждым годом жалобы на страшные опустошения и грабительство со стороны норманнов. Но довольно сделать вопрос: откуда взялись силы у этого малочисленного народа Скандинавии для таких значительных подвигов в самых населенных краях Европы? Решить этот вопрос можно только при внимательном рассмотрении внутреннего порядка вещей в тогдашнем государстве. Мы видим еще при Меровингах и Карле Великом медленное движение латино-германских народов к феодализму, результатом которого было уничтожение собственности, переход ее в феодальные владения. Прежние полноправные германцы делались или ленниками графов или нечто вроде зависимых от них колонов. Уже Карл Великий принимал все меры, чтобы положить конец притеснениям графов относительно низших классов народа; меры были безуспешны, положение последних все становилось тягостнее и тягостнее. Оно дошло, наконец, до последней степени страдальчества при внуках Карла Великого, во время этих опустошительных междоусобных войн, которыми воспользовались преимущественно графы: везде возникали феодальные формы. Тогда явились многочисленные толпы голодных, крестьян, грабивших Галлию. С этими-то толпами недовольных, отринутых обществом, вступали в отношения союзов норманны.
Свободные люди, имевшие небольшие аллоды, притесняемые императорскими сановниками и сильными соседями, отдавали свои земли знатным лицам и получали их обратно в виде лена. Карл Великий уже принимал меры против этого, но не мог противиться общему движению событий. Его законодательство старалось только обеспечить, утвердить на законных основаниях эти отношения между ленниками и их вассалами. Чрез два столетия после ленников французских и немецкие получили тоже право наследственного владения. Во Франции сделал это Карл Простой, в Германии – император Конрад II в 1030-х годах, отправляясь в Италию.
Таким образом, исторически сложилась эта феодальная форма и система.
Характер феодальной собственности
Посмотрим на феодального владельца, на его отношение к земле, к равным себе и к верховному властелину. Особенный характер феодальной собственности состоял в том, что с нею соединены были права державного государя. Эти права произошли естественным порядком. Еще в Германии свободный германец живет во дворе своем, окруженный подвластными вассалами, которых он судит по праву двора, не отдавая никому отчета.
Эти же отношения были перенесены и в земли римского владычества, и здесь еще с большим самоуправством владельцы стали распоряжаться римскими колонами и рабами. В Германии владелец начальствовал еще над соплеменными ему подчиненными, но здесь господин-чужеземец сел над иноплеменниками. Прежнее отличие между колонами и рабами не было уважаемо германцами: те и другие подвергались почти одинаковой участи.
Но, сверх этого подвластного, крепостного народонаселения, было еще другое: свободные люди, пришедшие впоследствии из Германии, не получившие земли при разделе, часто селились на землях своих родственников, получали небольшие участки, служили на войне, принадлежа к более близким людям владельца. Постепенно эти свободные люди прирастали к почве. Уже император Карл Великий запретил им переходить от одного владельца к другому. Они отчасти вступали в отношения прежних колонов, и, таким образом, на всем пространстве, занятом германцами, мы видим три класса народонаселения: 1) феодальные владельцы; 2) вилланы, обложенные разными повинностями, жители городов, потом свободные германцы, селившиеся на чужой земле, и 3) чистые рабы – servi.
Из вилланов образовались общины, целое особенное сословие. Для феодала разницы между вилланами и рабами не было. И те, и другие были его подданные, он их судил своим дворянским правом. Перед воротами своей башни стояла виселица, на которой феодал совершал правосудие. Он подчинял их многим безобразным постановлениям, о которых будет еще речь. У раба нет права на духовное завещание. Если он умирает без детей, то все нажитое трудом имущество достается господину. Если у него есть дети, то лучшая часть все-таки принадлежит господину. В этом обряде выражается взгляд феодального владельца на своих подданных. Следы этого обычая остались в названии manus mortua, droit de main morte[90]. Одним словом, единственным пределом власти владельца был его произвол.
Были, конечно, некоторые постановления, некоторые юридические обычаи, утвержденные временем, общим признанием, которые должны были лежать в основании этих общественных отношений. Но где были силы общественные, где было ручательство в соблюдении этих положений. Жаловаться было негде, управы было неоткуда ждать и эти обычаи не обеспечивали подданных от его произвола. Уже в этом было много тяжкого для народа, который не находил нигде управы и защиты. Каждый владелец лены, каждый член феодальной аристократии располагал по произволу своими рабами и отчасти своими вилланами. На него не было апелляции; апелляция на вассалов появилась уже позднее, в XIII столетии. Кроме того, у него не было общих юридических положений: при каждом колодезе было свое право, по известному французскому выражению. Владелец судил по преданиям и обычаям своей местности.
Читая сборники французских обычаев, составленные в XVI, XVII и XVIII веках, мы поражаемся множеством бессмысленных подробностей, количеством разных пошлых повинностей, которые при всем том не приносили владельцу никакой существенной пользы. Например, в одном владении Восточной Франции крестьяне обязаны были в определенное время собираться перед замком господина и целый день бить друг друга в грудь, делая гримасы друг другу и показывая язык. В другом месте крестьяне обязаны были привезти владельцу в известное время яйцо, положив его на телеге, запряженной восьмью волами. Далее, в одном селении, принадлежащем фамилии Монморанси, ежегодно в известный срок посылался к господину цирюльник, который должен был его выбрить, где бы ни находился господин. Жители были обязаны в известные дни приходить к замку и целовать замки, запоры замка… и другие грязные обычаи. Это были, очевидно, чисто бессмысленные требования, капризы владельца. Никогда мы не видим такого страшного развития эгоистической личности. Видно, что эти повинности не увеличивали ни богатства, ни могущества, ни славы феодального владельца. Какой же их смысл? В них выразился произвол, каприз феодального владельца, который не доволен тем, что имел власть над своими, но хотел унизить их. Иностранец, умерший на земле владельца, оставлял собственность свою в пользу последнего (droit d’aubaine). Это сохранилось до 819 года, когда имение поступало уже в казну короля.
Особенное почетное право феодального владельца состояло в том, что он имел свою виселицу перед замком. Поборы с крестьян определялись его собственной волею. Он не только облагал их огромными налогами, но к этому присоединялись еще несколько обстоятельств, коих не найдется нигде в мире, кроме феодального порядка вещей.
Каждый владелец, как бы ни были мелки его поместья, брал пошлину с товаров, провозимых по его владениям; даже с самого купца бралась подать. Часто, однако ж, ни купец, ни товары не проезжали чрез владение и оставались в нем навсегда, поступая в собственность владельца.
Частная собственность, обладание землею соединялись с правами самодержавными. Владелец был верховным судьей, законодателем, вождем всего народонаселения на своей земле; он чеканил монету: так что в конце IX и X столетий во Франции ходили более 200 видов монеты с разными чеканами.
Никогда, может быть, во всей истории человек не подвергался такому унизительному состоянию, в каком находились сельские классы под владычеством феодального порядка. Не говоря уже о материальной тягости, о нестерпимых налогах, о произвольных и жестоких наказаниях, рабы и вилланы подвергались, кроме того, еще всем насмешливым прихотям своего властителя. Некоторые произведения литературы этого времени всего лучше показывают презрение владельца к вилланам и рабам. Между прочим, ясным свидетельством этого служит духовное завещание одного известного барона, который велел захоронить себя стоймя в одной из колонн церкви, чтобы никогда нога виллана не ступала на то место, где было скрыто его благородное тело.
Отношения между ленниками и владельцами
Но не к одним только рабам и вилланам находился в отношениях феодальный владелец; у него были еще отношения к верховной власти, к своим соседям, графам и пэрам, к равным себе. Собственно, между одним феодальным владельцем и другим, равным ему, не было никакой общественной, гражданской связи. Их земли граничили между собою, они сами могли быть в дружественных и враждебных отношениях, но эти отношения не условливались гражданскими законами. Они считались равными пэрами, если были ленниками одного и того же князя или барона. Между лицами феодального общества были единственные отношения – отношения ленников к властителям.
Вся собственность Западной Европы в течение X и XI столетий приняла характер феодального владения. Люди, имевшие аллоды, добровольно отдавали их сильнейшим владельцам и вступали с последними в состав ленного союза, чтобы пользоваться его правами и льготами. Но эти союзы беспрестанно повторялись и подтверждались. У нас каждый новый рождающийся член известного государства и известного гражданского сословия волею или неволею принимает известные обязанности и пользуется известными правами. Не так было тогда. Когда утвердилась наследственность лен, по смерти прежнего ленника сын наследовал его права. Но если эти права и условия ему не нравились, он мог отказаться от лены, выйти вон из известной корпорации и перейти к другому ленному владельцу. Но чаще он оставался на той же почве. Обычный обряд, сопровождавший акт нового наследства и называвшийся ominium, или omagium, совершался таким образом: наследник лены по смерти прежнего являлся к ленному владельцу, давал ему присягу в верности и соблюдении известных феодальных условий и повинностей и получал от владельца кусок земли, ветвь или что-нибудь подобное: это было символом передачи лены. Тогда между ними составлялся союз юридический и вместе нравственный, но, конечно, более нравственный, чем юридический.
Ленник обязывался соблюдать следующие четыре главные обязанности.
1) Обязанность военной службы, условия которой чрезвычайно как изменялись, смотря по характеру самой лены: иногда ленник обязывался служить 60, иногда 20 дней в году, более и менее, но обыкновенно число – 20, 40, 60. Отслуживши свой срок, ленник, если не хотел, мог отказаться от дальнейшей службы, и владелец за лишнее время должен уже был ему платить особо, или давать еще новую лену.
2) Fiducia – обязанность ленника присутствовать при судебных собраниях, на которые мог позвать его аллодиальный владелец, обязанность присутствовать в ленном суде.
3) Iustitia – обязанность подчиняться приговорам ленных судов.
4) Обязанность auxilia, несравненно более неопределенная, заключала в себе несколько видов денежных повинностей:
а) ленник должен был помогать деньгами владельцу в следующих случаях: когда тот попадал в плен, ленник должен был участвовать в выкупной сумме; когда старший сын владельца делался рыцарем, ленник должен был давать на празднество; когда, наконец, дочь того выходила замуж, ленник должен был давать на приданое. Суммы эти, по всему вероятию, были произвольные, неопределенные, но в некоторых местах они, вероятно, обозначались в ленном договоре;
б) если лена переходила во владение другого лица, наследник вносил relevamentum – сумму, приблизительно равняющуюся сумме годовых доходов лены. Эта сумма бывала обыкновенно причиною сильных и горячих споров между владельцем и ленником; впоследствии во Франции установился обычай просто взимать владельцу доходы на первый год после смерти ленника;
в) владельцу предоставлено было очень выгодное право опеки над малолетними детьми после покойного ленника; во все время опеки он пользовался большею частью дохода;
г) если наследство переходило к женщине (сначала она была исключена из этого права, но в XI и XII столетиях запрещение было снято), ленный владелец пользовался правом выбирать ей мужа; этот муж должен был понести все повинности, следовательно, владелец только и сообразовался с этим расчетом. Часто наследница должна была платить дорого за желание собственного сердца. Таковы были главные и общие повинности лены, к которым приходило часто много частных местных обычаев.
Мы здесь видели только юридические отношения, но несравненно важнее были отношения нравственные между ленником и владельцем. Вассал обязан был блюсти не только выгоды своего суверена, но и честь его; он обязывался не посягать на жену и детей его и в случае, если узнает здесь что-нибудь дурное, обязан был донести. Наконец, они заключали между собою клятву во взаимной верности. Суверен обязан был помогать леннику в случае притеснения последнего со стороны какого-либо сильного владельца и защищать семейство его. Эти нравственные обязанности, конечно, не всегда строго соблюдались, но тем не менее нарушение их осуждалось общественным мнением, и это составляло отличительную черту феодальных отношений.
Из всего сказанного нетрудно вывести, что, собственно, в феодальном мире у ленника были только отношения к его владельцу, до других было мало ему дела. У французского короля было много ленников, но ленники эти – вассалы, бароны и князья – не были в зависимости от короля. Вассал герцога Бургундского присягал своему герцогу, а не королю и шел даже против короля под знаменем первого. Эти отношения, очевидно, были запутаны и могли быть даже опасны в больших владениях. Часто одно и то же лицо является ленником многих других лиц и в то же время их сувереном.
Король был сувереном графства и в то же время часто ленником монастыря, находившегося в графстве. Но мы найдем еще другого рода примеры и именно в Германии. Здесь значительная часть графов, князей и герцогов была ленниками монастырей, духовенства. Духовенство, чрезвычайно богатое в то время владениями и поместьями, не могло само защищать их в эпоху насилия; чтобы сохранить их, оно отдавало их в лены баронам, герцогам, графам, тем, которые были сильны. Таким образом, герцог, во владении которого было аббатство, сам был ленником этого аббатства, и сам аббат в свою очередь брал у него лену.
Оставляя в стороне низшие классы народонаселения, рабов, вилланов, жителей городов, мы должны сказать, что никогда не бывало в истории такого общества, где личная свобода была бы так развита до такого своенравного полномочия и эгоизма. Удовлетворив общему требованию феодального права, ленник не знал над собою никого, кроме владетеля; но права и обязанности были весьма неточно определены юридически. Соседи ленника были равны ему – отсюда и название pares[91]. Когда между ленниками одного господина возникала тяжба, он призывал их к двору, призывал вместе и всех равных: каждый судим был судом только равных себе. Подсудимый настолько подчинялся этому приговору, насколько приговор сообразовался с его выгодами и насколько он был силен или слаб. Если приговор был не в его пользу, и он был силен, он удалялся в свой замок и там посмеивался над решениями суда.
Формы решения спорных вопросов
Единственный способ для окончательного решения тяжбы была феодальная война. Ни одним из прав не дорожили так, как правом войны. Это был поединок. Каждый ленный владелец мог объявлять войну равному себе по праву; каждый ленник мог воевать с своим соседом и владельцем другого лена. В этой войне обыкновенно принимали участие не он только один, но и его родственники и друзья – честь их была замешана в этом деле. Таким образом, распри мелких владельцев были нередко причиною войны, охватывавшей целые области. Французские государи старались по крайней мере определить эти отношения войны законодательством, определяли лица, которые должны были участвовать в такой войне, степени родства, дававшие на то право. Наконец, положены были сроки, ранее которых нельзя было начинать военные действия. Надо было повестить заранее, приготовить противника. Это так называемые сорокадневные сроки короля – la quarantaine de roi, получившие силу уже при Людовике Святом. В Германии все это было подведено под одно имя: Landfriede – земной мир.
Мы видим, что церковь еще в начале XI столетия пыталась обуздать и смягчить ужасы этих войн. Она установила божие перемирие, но ее попытки не имели полных успехов. В феодальном поединке выражалась опять одна из личных сторон свойств феодального владельца. Это было гордое сознание, что он сам прав и что он сам для себя право; он не предоставляет другому решать дело, он сам решает его.
Одним словом, смотря только на юридические, гражданские отношения этого феодального общества, мы придем к следующим результатам. Никогда состояние низших классов не было так тягостно и унизительно, никогда личность отдельных властителей и одного сословия не получала такой неограниченной свободы. Никогда не было более недостойного общества: были законы, по они были только обязательны для слабых; условий порядка, понуждений уважать закон не было. Король был только первый между равными.
Французский король до XI столетия был несравненно слабее своих вассалов, герцогов норманнского, бургундского, аквитанского: эти герцоги повиновались королю, когда только сами того хотели. Мало того, в землях короля французского, которых было не более пяти департаментов нынешних, он не был еще полным господином. Под самым Парижем стояли феодальные замки, откуда боролись с королем вассалы, так что из Парижа нельзя было безопасно его гонцу проехать до Орлеана.
Время замков
Читая современные памятники, мы можем легко и живо представить себе внешний вид тех стран, где господствовал феодализм. Разбитые на мелкие участки, не связанные между собою, враждебные, эти земли носили какой-то воинственный характер. Почва была покрыта замками, города укреплены. Видно, что все боятся беды и опасности: она угрожала каждую минуту. Весьма любопытны попытки государей еще в X столетии возвратиться к построению замков, ибо начало их постройки в первоначальном виде относится к последним временам Римской империи. Новые постройки вынуждены были тогдашним порядком вещей: надобно было, например, защититься от норманнов. Но за этими целями скрывалось еще другое: стремление к разобщению, личной самостоятельности, составлявшее отличительный характер феодального права; при тогдашних средствах стены замков были непреодолимы. В подробных описаниях феодального периода любопытно сравнить постройку замков X столетия с замками следующих веков начиная с XII. Мы увидим значительную перемену. В замках X столетия видна исключительная цель обороны и разобщений; строители вовсе не заботятся об удобствах жизни к покойном помещении: главная цель – воинственная, враждебная.
Таковы же здания и в XI веке. Но в XII и XIII веках архитектура является уже другой.
Главное назначение замков то же: безопасное прибежище от врагов, начиная от виллана до соседнего пэра и далекого пришельца; но, сверх тоге о просторном помещении. Мы видим, что в самих замках, стала быть, в их внутренности произошли известные перемены, что образ жизни изменился. Особенно это заметно в XIII и начале XIV столетия.
Огромный двор замка, которого не бывало прежде, назначен был для игрищ жителей замка. Не одна уже воинственная дружина барона, живет здесь: при дворе каждого владельца образуется небольшой двор, у него свои чиновники, он несколько раз в год дает праздники.
В самой архитектуре более изысканности, более притязаний на красоту. Одним словом, видно, что нравы смягчались и что феодальные владельцы далеко уже не то, что их предки.
Всякое учреждение всемирно-историческое, всякая форма, в которую человечество облекается на пути своего развития, имеет две стороны. Таков и феодализм. Мы видели одну его сторону, сторону темную, обращенную к вилланам и рабам, обращенную к тем условиям жизни, которые должны были миновать в истории. Но у него была еще другая сторона, и справедливость требует и на нее обратить внимание.
Мы должны отдать справедливость и показать то, что хорошего выработал феодализм и завещал новому миру.
Древний мир не признавал самостоятельности, самоуправства личности; он признавал только гражданина; лицо как таковое для него не существовало.
Когда распалось древнее общество, древнее государство со своею неограниченной властью над личностью, на место его явилось другое общество, где нет государства, если только лицо. Это лицо должно быть сначала определиться в чрезвычайно грубых, жестких и резких формах. Это лицо эгоистическое, презирающее все, что вокруг него, подавляющее все около, но вместе лицо, сознающее свое право или, лучше, не признающее никакого другого права, кроме своего. Собственно, в лене других лиц, кроме владельца и его семейства, не было. Только с этими лицами связан владелец, и эта семья скреплена самым крепким союзом. Каковы бы ни были феодальные уклонения от семейных законов, но феодальное семейство представляет все-таки много прекрасного. Между владельцем и живущими у подножия его замка, между им и соседями не было хороших и прочных отношений. Между феодальным владельцем, живущим в своем замке, у подножия коего поселились ненавистные вилланы. Тем более нежности и любви должен был он обращать на свое семейство; только его члены были ему близки, только в их преданности и участии он был уверен.
Ко всему другому, что было вне семейства и живущих в замке, обращался он с грозным лицом. Выезжая из замка, он поручал его жене и детям, и они только дороги были ему в замке.
Вся эта внешняя форма имела для феодализма огромное значение. Эта феодальная башня служила страшным знаменателем силы феодального мира. Неприступная, она заключала в себе все, что дорого было феодальному владельцу. Здесь он предавался чувству любви, чувствам нравственным, вне ее он был грабитель. Отнимите у феодалов рыцарский замок, не было бы феодализма; даже более, отнимите только род его вооружений – эта горсть грозных, но малочисленных рыцарей не могла бы угнетать целое народонаселение без замков и доспехов, не могла бы иметь такой силы.
Рыцарские доспехи
Кто видел средневековые доспехи, тот знает, что рыцарь, выезжая из каменного, надевал на себя железный замок. С ног до головы рыцарь закован в железо. Это было какое-то поколение центавров. Вопрос, откуда рыцари заимствовали средневековое вооружение, был предметом продолжительных споров… Но происхождение этого вооружения легко можно объяснить. Число феодалов было невелико в сравнении с прочим народонаселением. Им нужно было придумать все средства к защите от многочисленного народонаселения. Они запирались в башнях, они заковывались в железо. Они присвоили себе исключительное право на коня. Эта стальная конница ходила без страха на превосходящих числом возмутившихся поселян. Но нужно заметить, что и башня, и доспехи – оружие оборонительное. Это показывает недоверчивость, страх. Я высказал все, что можно было сказать против феодального устройства. Такая форма доспехов вынуждалась условиями той жизни. Рыцарь был закован, чтоб никуда не проникла в него стрела виллана. Человек в таких доспехах, разумеется, был более способен к оборонительной, чем к наступательной войне. Оттого-то так неудач ны были военные предприятия вне Европы: это доказывает история крестовых походов, где гибнет цвет европейского народонаселения под ударами турецких наездников. Стоит только убить коня под феодальным рыцарем, он не в состоянии был подняться с земли в тяжелом доспехе. Но эти доспехи были рассчитаны для той среды, в которой он жил. Мы видим в феодальных войнах, что в битве с обеих сторон находится, бесспорно, много храбрых людей, не боявшихся смерти и между тем раненых к концу битвы немного, побеждают большей частью пленом: рыцари были почти неуязвимы. Этим объясняются те почти баснословные рассказы, как десятки рыцарей разбивали тысячи, десятки тысяч вилланов и сельских возмутившихся жителей. Горсть рыцарей, вооруженных в железо, достаточна была, чтобы разогнать и раздавить нестройные толпы плохо вооруженных крестьян.
За иерархией феодалов шла иерархия страдающего народонаселения – вилланов и рабов. Но отчего этот порядок вещей в самом начале не возбудил ненависти, отчего в века, близкие нам, он нашел защитников даровитых? Как всякое великое историческое учреждение, феодальный мир отслужил свою службу человечеству. Феодальный мир был законною формою в это время; когда государство утратило всякое единство, явился феодализм, у него была своя теория.
Институт рыцарства
Мы употребляем слова «рыцарь», «рыцарство», но мы не сказали еще, что это было такое. Это было замечательное явление средневековой жизни. У большей части так называемых образованных людей даже в некоторых сочинениях существовало мнение, что рыцарство существовало только в романах, что эта мечта, призрак, форма во имя которой совершалось в действительности нисколько не похожее на нее.
Это было единственное приученное к войне сословие. От самых ранних лет феодальный владелец воспитывался для войны. 7-летним мальчиком поступал он пажом в какому-либо известному феодалу, где до 14 лет исполнял разные домашние службы, что не наносило, впрочем, ему никакого бесчестия. На 14 или 15 году он делался оруженосцем, сопровождал господина на войне, нес его оружие, за обедом разрезывал мясо, наливал вино, служил домашним рыцаря и учился в этом обществе принятому обращению и хорошим манерам и, наконец, сам вступал в рыцарство.
Еще у древних германцев мы видим обычай сопровождать вооружение юноши известными торжественными обрядами. Когда молодой человек достигал известного возраста, отец его и вообще его семейство делало большой праздник, на юношу надевали меч, вручали ему оружие в сопровождении некоторых особенных обрядов. Обычай этот сохранился и по занятии германцами римской почвы – Карл Великий несколько раз участвовал в таких праздниках. Естественно, что и между тем раненых к концу битвы немного, побеждают большей частью пленом: рыцари были почти неуязвимы. Этим объясняются те почти баснословные рассказы, как десятки рыцарей разбивали тысячи, десятки тысяч вилланов и сельских возмутившихся жителей.
В обществе столь воинственном, каково было общество феодальное, тот день, когда юноша впервые надевал доспехи и получал меч, был великолепным – лучшим семейным праздником.
Этим-то праздником воспользовалась церковь, давно боровшаяся с феодализмом, давно пытавшаяся впустить в эту суровую среду более мягкие элементы: тогда она сама пришла на праздник. Вообще в истории средних веков мы беспрестанно встречаем факты, показывающие, как благородно и вместе с тем ловко действовала церковь, как она пользовалась всеми обстоятельствами, чтобы смягчить нравы и облагородить общество, чтоб и дурную сторону его обратить на что-либо хорошее. Церковь осталась верна этому призванию и в деле рыцарства. История сохранила тексты целого ряда клятв, которые должен был произнести рыцарь при вступлении в рыцарство. Ясно, что эта для посвящаемого – не внушение отца его: здесь совсем другие понятия – они из церкви. Церковь дала религиозный характер обряду вступления. Оруженосец накануне вступления в рыцарства проводит целый день в посте и молитве, ночь проводит он в церкви: он омывается, церковь возлагает на него белые одежды в знак чистоты нравственной. Обряд посвящения совершается в храме при общественной молитве. Старый рыцарь спрашивает нового, с какою целью вступает он в ряды рыцарей, не из выгод ли корыстных и мирских выгод? Если так, он не достоин рыцарства. Очевидно, этот вопрос подсказан феодальному барону церковью. Рыцарь отвечает отрицательно и тогда дает присягу служить леннику, защищать церковь, вдов и сирот и вообще слабых против сильных. Ударом меча по плечу делают посвящаемого рыцарем. Таким образом, в недрах самого феодализма является как бы реакция против него самого: он основан на утеснении слабых, а юноша, облекаясь в рыцарство, принимает обязанность защищать слабого против сильного. Это учреждение принимает огромное развитие в XI, XII и XIII веках. Конечно, церковь не могла переродить людей того времени, не могла внушить непонятной феодалу мысли, что виллан и раб – тоже такой же человек, как он сам; но по крайней мере она сделала, что могла, и создала из рыцарства, если употребить несколько пошлое выражение, средневековую полицию.
Мы видим, что это учреждение быстро распространяется. Где оно возникло, трудно сказать: такие учреждения являются вдруг на целой поверхности известной страны. Так было и со средневековой Европой.
Рыцарство соединило в себе все благородные элементы феодального мира. Из рыцарских обетов образовался целый кодекс, целое уложение нравственности для рыцарства. Уклонения от этих законов хотя были нередки, но подвергались строгим нареканиям.
Были особенные прилагательные эпитеты, которые хотел себе усвоить каждый рыцарь. В первые времена рыцарство, конечно, было выше и лучше; но вообще в нем воспиталось особенное воззрение, особенное чувство чести, понятие о достоинстве человека, обычай защищать слабого против сильного. Эти-то понятия достались от феодализма народам Западной Европы; за такое наследство многое, конечно, можно простить феодальному миру. Классической землей рыцарства, где оно явилось в изящнейших своих формах, была Франция, особенно Южная. Но здесь рыцарство развивалось иначе, чем в Германии: оно получило здесь какой-то изящный, мягкий характер. В Южной Франции рыцарем мог сделаться всякий талантливый горожанин, певец и даже простой человек. Отсюда из памятников провансальской поэзии мы можем почерпнуть многие доказательства в пользу действительного существования рыцарских учреждений.
Говорят, странствующих рыцарей не было, что это выдумка романистов XIX века, но в Южной Франции мы видим их бесчисленное множество; они переходят от одного двора к другому, посвятив жизнь свою исключительно защите слабых, любви и поэзии. В эту систему южнофранцузского рыцарства вошли Северная Испания и Северная Италия. Мы здесь найдем исторически доказанные блестящие подвиги рыцарей. Таковы подвиги маркграфа Конрада Монферрата, сильнейшего из князей XII века на границах Франции и Италии, не раз подвергавшего себя опасности потерять жизнь, чтоб защитить какую-нибудь бедную девушку, утесняемую родственниками, которые хотели выдать ее за нелюбимого.
Таковы же точно исторические рассказы о многих из князей Южной Франции, Барселоны, о королях французских. Обстоятельства, в которых живет какое-либо сословие или целый народ, обусловливает возникновение их цивилизации и вышедших из этих обстоятельств воззрения на жизнь. Потому мы смело можем сказать, что была особенная феодальная цивилизация; она высказалась в богатой литературе, и никогда памятники средневековой литературы не любопытны так, как здесь.
Средневековая городская община
Теперь нам следует познакомиться с другими элементами средневекового общества – городами, церковью, низшим народонаселением и рабами, о коих не имеем почти известий, но и этот класс имеет право на наше внимание. Прежде будем говорить о возникновении европейских городских средневековых общин.
Перевес феодализма над всем гражданским бытом Европы X и XI столетий очевиден. Он был господствующей формой и наложил печать на все отношения. Характер феодального владения был не только перенесен на поземельную собственность, но и на все другие права и на должности, которые раздавались как лены; рабу право на жизнь как бы давалось господином лена. Но такого рода властительная форма не могла не вытребовать резкой реакции и сопротивления. Человечество не выдерживает долго подобных односторонних явлений.
В церкви не раз уже высказывалась реакция против феодализма: но мы увидим сейчас еще одну из таких реакций. Мы сказали, что самая внешность Западной Европы получила особый характер: феодализм покрыл ее замками, башнями и крепостями, как будто повсюду жило племя исключительно воинственное. Феодализм обратил даже древние памятники после Рима к своим целям, таким образом, римские башни и укрепления вдоль Рейна обращены были в феодальные замки; великолепные остатки римского зодчества, арены, амфитеатры, находившиеся в Южной Галлии, были также обращены в укрепления. Но промежду этих замков существовали еще значительные сборища людей, значительные и населенные местности – города. История городов Западной Европы во время возникновения и развития феодализма как бы запущена летописцами и историками того времени. В городах, за исключением Италии, живет обыкновенно утесненная, презренная часть на родонаселения, поставленная почти наравне с рабами. Но откуда же взялись здесь смелые учреждения, и требования свободы начиная с X столетия и далее?
Решение этого вопроса очень важно. Мы укажем на две теории.
1) Городские учреждения возникли из уцелевших обломков к остатков римского муниципального устройства. Это мнение подкреплено некоторыми судебными формами средневековых: городов, заимствованными из римского права, некоторыми сходными учреждениями, именами и т. д. То есть, когда явились германские завоеватели и заняли римские области, тогда образовались две общины; одна – римская, укрывшаяся в городах, спасшая здесь остатки муниципальных учреждений и продолжавшая по возможности прежнюю жизнь; вторая община – завоеватели, рассыпавшись вне городов, жили по-прежнему германскому праву.
2) Возникновение городовых прав и общин исключительно германскому элементу, то есть города в Ломбардии обязаны были своими свободными учреждениями германцам, лангобардам, что среднее состояние римское обращено было во время нашествия германцев в состояние рабов и колонов и что только остатки свободных римлян, слившись с лангобардами, образовали свободные города. Исключение оставалось только за Венецией, Пентаполисом, городами Южной Италии, вообще за местами, где не были лангобарды. Прочие города обязаны своим оригинальным и свободным существованием германцам.
Собственно, обе эти теории справедливы, но справедливы местно, и мы не имеем абсолютной истории всех городов средневековой Европы. Во-первых, не подлежит сомнению, что римские муниципальные учреждения сохранились в городах европейских, не только в Южной Галлии, в Испании, в Южной Италии, где следы их: осязательны, но даже и в Германии. Так и в Кельне, и в Регенсбурге, да и других городах сохранились именно римские учреждения.
Посмотрим теперь, как могло это произойти.
Мы знаем, что в Галлии, в городах римских была могущественная богатая аристократия, когда ее застигло германское нашествие. Эти богатые аристократические дома удалились в свои неприступные поместья, где они могли найти безопасность от нападения находивших варваров; но большинство римской аристократии утвердилось в укрепленных городах – здесь легче жить. Они здесь снова основали сенат и городские общины; падшие, униженные органы администрации возникли снова. Председателями этих общин были вначале епископы: вообще роль их здесь имеет очень большое значение. Епископы городов пользуются обыкновенно большим уважением со стороны германских конунгов и употребляют свое предстательство пред конунгом, чтобы снять с города часть податей. Обыкновенно конунги взимают с городов весьма тяжелую подать и назначают для этой цели в город своего графа, но тем не менее предоставляют городу внутреннюю помощь и конечную расправу, и суд в более мелких делах, касающихся внутренней администрации города. Таким образом, пользуясь этими правами, города скромно и незаметно, но свободно прошли от V до Х столетий. Здесь они являются со странными по тому времени именами – с консулами, сенатом. Объяснить это весьма просто: эти учреждения и не умирали, только города в X столетии воспользовались слабостью центральной власти и разгаром феодализма и воротили себе прежние формы. В других городах римские учреждения забылись или погибли совершенно, именно там, где были лангобарды: вступая в города, лангобарды поселились здесь сами. Стало быть, господствующим народонаселением было здесь германское, и, стало быть, здесь всю силу получили германские учреждения.
Наконец, возникает в Западной Европе значительное число новых городов. Когда после Карла Великого империя его сделалась театром опустошительных набегов со стороны германцев, славян, сарацин (арабов), естественно, что деревенские жители, не защищенные ничем от этих набегов, стекались к замкам и монастырям и укрывались в их оградах. Очевидно, что в таких местечках должны были возникнуть новые известные права мены, торговли, промышленности, и эти все обычаи и учреждения концентрировались около известных пунктов и обусловливали развитие новых городов.
Церковь тотчас поняла всю важность этих поселений: епископы, аббаты тех монастырей, около которых они заводились, начали давать жителям этих новых местечек и городов некоторые права и льготы, стараясь как можно привлечь сюда более народонаселения, ибо с этим вместе соединялись их личные выгоды и богатства монастырей. Нет никакого сомнения, что во всех этих городах играет важную роль древнегерманское учреждение – гильдии.
Мы знаем, что у древних скандинавов, германцев, англосаксов существовали братства. Члены этих братств собирались для общих пиров, в которых среди всех ходил один рог, сходились для жертвоприношений, но цель братств этим не ограничивалась: члены его обязаны были защищать друг друга и стоять в виде свидетелей в суде, если кто совершал преступление. Если один из них делался предметом кровавой мести, 12 членов гильдии берегли его денно и нощно; если с него взималась сильная пеня, вира, члены складывались и платили за него. Если ему надобно было бежать и скрываться, члены гильдии обязаны были доставать ему коня или лодку, дать на дорогу пищу и топор для защиты.
Таких братств была чрезвычайно много; иногда они учреждались для целей совершенно частных; например, у англосаксов они существовали для поклонения святым местам: отправлявшиеся для этой цели обязаны были беречь друг друга, если один захворал – лечить его, если умер – похоронить. Это были учреждения чрезвычайно замечательные, недавно только выяснившиеся и получившие огромное значение в развитии германской общественности. У англосаксов мы тотчас при первом взгляде замечаем, что в основе их городов лежат братства: новые жители, завладев городом, составляют тотчас братство с целью общих торговых оборотов, и из этих-то братств впоследствии развились ганзы.
Некоторые правительства Западной Европы, особенно англосаксонское, пользовались гильдиями как средством приводить к единству народонаселение, дотоле ничем не сплоченное. В Галлии, напротив, духовенство восстает против этого, видя здесь остатки языческих обычаев, а может быть, предвидя здесь попытки создать здесь более независимые самостоятельные общины. Все эти элементы вошли в состав европейских городов до X столетия. В этом столетии Европа уже богата городами, но городовых общин, собственно, нет: города находятся во власти королей, герцогов, епископов, аббатов. Значительною частью своего будущего развития города обязаны системе изъятия – immunitas, в древнегерманском праве – zundarella. Граф есть наместник конунга, судья: под его властью живут ленники короля и свободные люди, которых он судит по древнему праву. Но духовенство, еще при Меровингах, начало хлопотать об изъятии из-под суда графов: отсюда самые земли, изъятые от такого суда, назывались immunitates. Выхлопотав для земель эту льготу, епископ ставил над городом своего сановника, который собирал подати с жителей, доставляя их конунгу, и водил на войну этих подданных духовенства. Пример такого изъятия был соблазнителен для феодального общества: много городов и местечек старались выхлопотать себе то же, и вскоре мы видим значительное число поместий и городов, совершенно изъятых от королевской власти. Это явление относилось не к одной части Европы, а повторилось всюду.
Нельзя себе представить ничего пестрее народонаселения этих городовых общин, изъятых от непосредственной власти или пользовавшихся известными льготами. Мы видим, например, часто города, которые частично принадлежат епископу, частично – королю, частично – другим ленным владельцам. Такое дело было очень обыкновенно. У англосаксов видим мы, что часто король дарит кому-нибудь часть города, даже два-три гражданства; это значит, что он дарит право судить их.
В городах новых был один владелец – владелец того замка или монастыря, около которого раскинулся город. Но вообще в большей части городов живут: 1) ленники того владельца, которому принадлежит город, получившие от него землю или вообще какие-нибудь городские угодья; 2) непосредственные ленники короля; 3) значительная часть людей вольных, свободных, которые или пришли сюда и платили владельцу подать за полученную землю, или это были свободные германцы, имевшие здесь прежде свои клочки земли; 4) наконец, значительная часть ремесленников и рабочих люден.
Разумеется, граф, в области которого были такие города, старался приобрести их себе, ибо в таком случае он имел выгодное право суда над ними.
Такое столкновение разнообразных судов затрудняло историческое понимание: мы видим часто в одном городе десятки различных судов. Аббаты и епископы из личных видов и из видов единства начали, как сказали мы, просить королей дать им одним право суда над городами; таким образом, в руках их соединились все права графов, по крайней мере все то, что мог им подарить король.
Непосредственные ленники какого-либо одного владельца собираются в один коллегиум, другие в другой; над коллегиумами становится епископ: он от себя выбирает для каждого коллегиума председателя в суде и расправе.
Иногда только король от себя назначает наместника для дел уголовных, ибо в такие дела неприлично входить епископу, духовному лицу; но иногда и здесь епископы не теряют всей власти. Вследствие таких усилий духовенства и вследствие общего сочувствия к их деятельности является значительное число городов, во главе которых стоят духовные лица: от них зависят городские фогты и графы, которые собирают подать в пользу конунга и судят жителей.
Таким образом, значительная часть городов, принадлежа духовенству, находилась, собственно, от него в зависимости, а не от графов; графы эти – уже не сановники короля, а епископа. При изложении истории саксонского дома мы заметили, что Оттон и его преемники именно старались ограничить графов властью епископов и аббатов. Короче, к концу XI столетия на всем пространстве Северной Италии почти нет города, в котором бы не был главным сановником епископ. Но в Германии и Франции есть еще значительное число городов, подвластных непосредственно королю и графу.
Мы сказали, что в местечках, раскинувшихся около монастырей и замков, должны были развиться некоторые потребности промышленности и торговли. Тем сильнее должны были развиться эти потребности в городах более древнего происхождения: здесь они существовали как привычки и предания; таким образом, и будущее развитие торговли зародилось в римском быту. В городах сосредоточивается вся торговля; здесь выделываются все произведения, которыми пользуется барон в своем замке; но они не существуют только для барона и даются ему не даром. Правда, он иногда отнимает их, но главное их значение все-таки обмен и торговля. Как я бы то ни было, но промышленность и торговля всего более нуждается в обеспечении и прочном порядке вещей. Естественно, что в городах, как и в церкви, руководившейся здесь другими началами, было всего более порядка и законности посреди феодального общества, и из этих-то высших потребностей выходили восстания городов против феодализма. Обеспечение прочного порядка вещей есть причина процветания торговли и промышленности; горожане пытались осуществить порядок и отсюда вышли их восстания против феодалов и духовенства, кое держало сторону феодальных владетелей.
В исторических сочинениях мы часто встретим выражения: «восстание городов», «освобождение общин». Но здесь никак не должно думать, чтобы эти факты были фактами единовременными: они совершались более чем в продолжение двух столетий, в разное время на разных концах Западной Европы. Мы говорили уже, что каждая городская община имела тогда свою историю; это самые богатые эпизоды средневековой истории.
В Италии города воспользовались, с одной стороны, отсутствием императора и ослаблением его влияния по смерти Оттона III, чтобы торговаться с епископами о правах и власти; с другой стороны, они успешно воспользовались впоследствии возникшими раздорами между светской и духовной властью. Здесь в городах бывало по два епископа – один от государя, другой от папы. Городские сословия признавали того, который был уступчивее. В городах Северной Италии XI столетия мы встречаем следующие однообразные формы.
Во-первых, городской совет, consules или judices: это были сна чала судебные коллегии, в которых епископ назначал председателя; каждое сословие судилось своим судебным порядком, ибо каждый судился только судом равных – pares jurati. В течение X столетия эти отдельные коллегиумы начали сливаться в один, председателями которого опять были consules, judices; число членов здесь определялось числом сословий.
Крепостное народонаселение городов в течение X и в начале XI столетия достигло личной свободы, города сделались чрезвычайно важны в этом отношении: вне их не было другого средства отбиться из-под рабства феодального владельца.
Городские консулы, во главе которых стоит сановник и наместник епископа, в отсутствие епископа и пользуясь различными обстоятельствами, прогоняют часто наместника и захватывают себе правление. Тогда из среды своих сословий город избирает собственных чиновников и им поручает администрацию, так что в конце XI столетия у епископов остается весьма мало прав в городе. Лица, которым вверяется городское управление, следующие: 1) прежние оставшиеся консулы – consules deplacites, но кроме того, 2) consules communes, выбранные и 3) во многих городах был еще третий совет, тайный – consules decredentiae. Такова была форма итальянских городов в конце XI столетия. Они присвоили себе право верховной власти и суда, право чеканки монеты, сбора доходов, податей с товаров и т. д. В Италии города на обломках прежних образовали свою самостоятельность. Теперь видно отличие города от общины. Город был собранием людей; община признавала власть короля или епископа.
Это движение совершалось здесь без кровавых потрясений: общины пользовались затруднительными обстоятельствами прежних властей.
Стало быть, различие города и общины городской было в том, что города обыкновенно подведомственны были графу или королю, община была независима или зависима мало. У итальянских городов уже являются знамена; город обыкновенно находился под покровительством какого-либо святого; его изображение обыкновенно укреплялось на мачтовом дереве и возилось на колеснице перед городовым ополчением и на празднествах: это была неприкосновенная святыня города.
Город был, таким образом, подведомственен только одному святому; округ под его покровительством назывался orbis sancti[92].
В начале XII столетия понятие «город», дотоле второстепенное и мало занимавшее места в летописях, является исполненное блеска с эпитетами, часто показывающими ненависть летописцев. Во Франции было два рода городов. Одни – в Южной Франции, к югу от Луары, в Бургундии; немногие – к северо-востоку Франции – были римского происхождения; они сохранили свое устройство муниципальное, курии сановников… В Северной Франции были города другого рода. Они возникли возле монастырей, церквей и замков. Во время набегов и утеснений вилланы, отвыкшие от оружия, привыкли получать защиту от воинственного дворянства. Они тесно строились около замков, и так скоро составились местечки и города. Они селились на чужих землях и делались вилланами, и… продавали свободу за защиту, которая не всегда давалась им. Чем более было пришельцев, тем сильнее, был владелец. Он старался привлечь новых поселенцев от соседей обещаниями, льготами. Здесь началась промышленность и торговля, которые владелец не уничтожал, ибо в этом была его собственная выгода, хотя феодальные владельцы не всегда понимали свои постоянные выгоды и жертвовали ими временным прихотям. Другие города возникли около монастырей и церквей; их можно было отличить потому, что они начинались со слова Saint. Здесь было лучше положение вилланов; церковь не грабила их, как феодальные владельцы, притом давала более средств к обогащению, ибо туда стекалось множество народа на богомолья и ярмарки. Первые постановления аббатов и епископов, заведовавших этими городами, были торговые – относительно мер и весов. Но постановлений общих, ограждавших от господина, не было никаких. За исключением немногих городов, где остались следы римского влияния, феодальный господин, как бы он ни назывался, имел право собирать всевозможные подати, личный поголовный ценз, подать с имущества, кроме того, бесчисленные подати косвенные. Жители городские не могли выехать за ворота, чтобы продать свои произведения и возвратиться с купленным хлебом, не заплатив пошлины. Он не мог жениться сам и выдать дочь без денег, не выпросив позволения или не купивши его. Феодальные господа хотели распространить сельские отношения и на городских жителей, ибо они были богаче, хотели подчинить их праву мертвой руки, сделать рабами… не должно думать, чтобы эти жители терпеливо и кротко сносили эти притеснения. В XI столетии в первый раз услышано было слово комунна – союз горожан, слово столь страшное для феодальных владельцев. Первые союзы общин были легко сокрушены, и где же было этим ремесленникам и лавочникам бороться с феодальными дружинами. Но богатство их росло, и потребности человеческие развивались под влиянием учения церкви. Борьба императора с папою, крестовые походы, восстания городов итальянских – все это подействовало и на города французские. Одна за другою поднимаются общины против притеснителей своих, начинаются войны ужасные, каждая община борется отдельно. Замечательно, как здесь видно разъединение феодального общества: ни города, ни феодальные владельцы не призывают на помощь других, каждый борется один.
Во Франции освобождение городов шло другим путем.
Города Южной Галлии последовали итальянским, собственно римских элементов здесь сохранилось даже более, чем в Северной Италии: Марсель, Бордо, Ним являются в XI столетии со своими консулами и сена торами. Но в Северной и Средней Франции в городах преобладало германское начало. Здесь коллегиумы составляли jurati, члены, во главе которых стоял епископ или герцог. Здесь также началась борьба за независимость, где гильдии явились во всей своей силе и значении. Горожане города Манта около 1070 года составили братство с целью освободиться от притязаний аббатов. Попытка была подавлена, но воскресла на другом конце Франции.
Доныне плохие историки Франции повторяют, что Людовик VI был основателем городовых общин во Франции – мнение, не стоящее и опровержения: однажды навсегда должно сказать, что не короли основали общину, а община основала и укрепила королевскую власть.
Первое и самое резкое восстание общины является в Северной Франции, в Пикардии и во Фландрии. Если бы с этими общинными восстаниями мы соединяли какие-нибудь новые понятия, это было бы совершенно несправедливо: общины борются упорно и отчаянно со своими притеснителями, но требования их очень умеренны. У одного летописца – Гиберта аббата Ногентского – мы встречаем следующие выражения: communitas novum ао pessimum nomen[93]. Он говорит с ненавистью о движении общин и вместе высказывает, в чем оно заключалось. Эти слова, в которых заключается определение общинного движения, показывают, до какой степени уверены были в правах своих тогдашние властители.
По словам аббата, граждане требовали, чтобы их повинности были определены, чтобы им платить их один раз в год, а не собирали бы их во всякое время; чтобы за каждый проступок определено было известное наказание и положена была пеня и т. п. Одним словом, мы видим, до какой степени требования эти были умеренны, а между тем они возбуждали сильное негодование в окружающем обществе и оскорбляли даже аббата. Во Франции низшие классы и вилланы получили от феодалов название людей, у которых можно брать по произволу, что угодно и когда угодно. Общины потребовали теперь не избавления от этих повинностей, а определения, чтобы они не были произвольны. На этом основании начинается война общин с владельцами, продолжавшаяся несколько столетий с различным успехом: одни общины отбились и получили независимость, другие кончили дело взаимным договором и сделкой, третьи подверглись еще более тяжкой участи.
Притязания общин заставили владельцев прибегнуть к заблаговременным уступкам. Таким образом, короли французские предоставили городам некоторые права, обеспечивавшие их от произвола государственных чиновников; тогда-то возникла bourgeoisie, различие которой от общин состояло в том, что последние имели вид внешней самостоятельности, заключали договоры, имели свой суд, тогда как bourgeoisie этого не имела, разве только в мелких делах, и ограждена была только от притеснений и произвола чиновников.
Развитие городовых общин Германии начинается только с XI столетия. Во время войн с папами императоры искали помощи городов.
Сказанное доселе вообще о городах можно приложить к городам Франции, Италии, Германии, Англии с тем только различием, что в Англии они не имели в первое время политического значения и этот характер усвоили себе только с XII столетия; в XIII столетии они посылали своих представителей, депутатов. Но здесь только есть города, нет общин самостоятельных. Скандинавские общины развились из гильдий и не играли роли городов итальянских.
Города Пиренейского полуострова не представляют в этот пери од еще никакого особенного значения до самого XIV–XV столетия.
Теперь посмотрим на историческое значение городов относительно феодализма. Мы знаем характер феодализма. В нем было что-то гордое, энергическое: непреклонная личность, с одной стороны, с другой – потребность деятельности преимущественно воинственной, готовность на самые страшные и опасные предприятия, что-то суровое, жестокое, оскорбительное для нравственного чувства, если посмотреть на отношение феодального владельца к вилланам, и вместе что-то готическое, если посмотреть на его отношение к равным.
Очень неудивительно, что такие личности были глубоко оскорблены, когда общины потребовали некоторых прав и предложили условия. от них потребовали уступок, с ними хотели договоров, как равные, – кто же? Бывшие его рабы, вилланы, низшее сословие! Долго феодальный владелец не мог отделаться от презрения к ним. Иногда это презрение высказывалось в формах поэтических, например: в Брабанте вспыхнуло восстание городов; несколько благородных рыцарей застигнуты были на дороге толпою крестьян и окружены ими. Мы говорили, как легко было рыцарю управиться с крестьянами и по вооружению, и по привычке; тем не менее брабантские рыцари не захотели марать рук своих в «подлой» крови виллана и дали перебить себя.
Между тем городские общины носили совершенно иной характер; сначала они имели бедные цели: каждый гражданин искал обеспечение для собственной своей личности, стоял за свое личное право, заботился о том, чтобы никому нельзя было отнимать у него собственности без суда, чтобы его не заключили без расправы и чтобы за проступок брали с него должную пеню, чтобы его повинности были определены и не взимались с него по одному произволу, наконец, чтобы побор не сопровождался притеснениями. Он действовал сообразно закону и праву и мог трудиться для себя, не опасаясь потерять плоды трудов своих. Горожане получали хартии от королей, которые засвидетельствовали их права и льготы и в которых представляемы были взаимные ручательства за исполнение условий с обеих сторон. Горожане, однако, не слитком доверяли этим ручательствам на одной только бумаге; они обвели города свои стенами, окружили цепями, и в течение XII века общины во внешнем виде получили тот же воинственный характер, как и вся окрестность.
В каждой общине есть особенная колокольня, на которой постоянно стоит часовой и ударяет в набат в случае тревоги или нападения. Эта колокольня с вечевыми колоколами обыкновенно строилась на общий счет города, и горожане особенно любили украшать ее; это заметно преимущественно в городах фландрских. Но не только против внешних врагов, община должна была часто защищаться против внутренних: иногда феодальный владелец имеет замок среди самого города, тогда граждане обводят этот замок цепями; даже самый город иногда разделялся на две, на три враждебные части; Берлин до XV столетия разделялся на две части, на два города – Берлин собственно и Кёльн берлинский; между ними находился мост, опускавшийся каждую ночь во избежание нападений с той или другой стороны.
Но какой же должен был здесь возникнуть склад ума и какое воззрение? Здесь было скоплено народонаселение трудолюбивое, заслужившее благодарность Европы, но чрезвычайно прозаическое, тупое, недоверчивое; горожане боролись сначала за собственные личные цели, потом защищали общину, но все-таки они считали себя отличными от баронов и других феодальных владельцев: они говорили с ними только, как члены общины одного нравственного лица, а не сами от себя; сознание личного достоинства было здесь чрезвычайно слабо. В городах Южной Франции были особенные явления: здесь феодальное рыцарство само поселилось в городе и сообщило ему более изящный и свободный характер. Здесь горожане сами могли поступить в рыцари, как и в Италии, и не отличались от последних внешними формами. В Германии же купец надевал меч не на себя, а на шею лошади, чтобы благородный рыцарь при встрече не счел его за равного себе. В городах жил народ совсем иной, чем в рыцарских замках, и потому литература городов была совсем иная; она чрезвычайно замечательна, но в ней отразились совершенно другие воззрения. Не надо смешивать средневековые города со средним сословием: среднего сословия тогда не было. Во Франции оно началось только с XV столетия.
Каждый город есть индивидуум, нравственное лицо, преследующее свои цели; его народонаселение – купцы, ремесленники. Среднее же сословие – адвокаты, медики, ученые, художники, хотя и живут в городе, но не принадлежат к городской жизни, ибо она преследует цели промышленные, не занимаясь другими целями, а эти цели развились впоследствии в истории.
Мы изложили вкратце состояние составных элементов средневековой общественности до XI века, мы видели феодализм, общину и церковь, видели их враждебные отношения друг к другу и готовность к борьбе, целью которой должно было быть преобладание одного из этих элементов. Внизу под этими элементами были еще другие, менее замеченные историей классы общества, о которых известны только их страдания, о которых история ничего не сказала до сих пор. Сюда относятся рабы и вообще сельское население Западной Европы во все продолжение средневекового порядка вещей. Нет никакого сомнения, что христианство принесло великие перемены в жизнь раба; античное рабство было невозможно, но перевороты в сфере идей медленно переводятся на факты, поэтому положение средневекового раба, виллана, вообще всего сословия, стоявшего на различных ступенях этой лестницы, немногим было лучше состояния древнего раба, хотя немецкие историки с особенною гордостью говорят об улучшениях, принесенных германцами в это сословие.
Защитницей, союзницей рабов до XI столетия была церковь; в своих храмах она открыла им убежище, она одна впустила их в ряды свои. Церковь действовала здесь под влиянием начал христианства, которого была хранительницею; но, входя в состав средневекового общества, она не могла отрешиться от его привычек, она должна была заведовать землями, ей принадлежавшими. Осталась от тех времен поговорка: под посохом епископа хорошо жить. Рабы церковные пользовались большими правами, нежели рабы светских владельцев. В стенах монастырей находят следы того, что в IX столетии церковные владельцы заключали со своими рабами условия, и, таким образом, в Италии, особенно на севере, церковные рабы должны были на церковь три дня работать, остальное время употреблять для себя. Церковь часто уступала земли своим рабам на правах пользования; из этих-то владельцев образовалось огромное число мелких владельцев.
Я говорил о праве кулачном, о праве феодальных владельцев объявлять войну своему соседу. Но мы видели, до какой степени ограждены были феодальные владельцы от военных опасностей своею одеждою и замками. В XI и XII столетиях совершались великие битвы между феодальными владельцами. Трудно было добраться до закованного в железо феодального владельца, следовательно, вся тяжесть падала на вилланов: их луга сжигались, у них отнимали скот, топтали жатву, и один голос был за них – это голос церкви. Но в конце XI столетия видим, что вилланы прибегают к разным средствам к своему облегчению.
Между горожанами и вилланами не было никакой связи, горожане смотрели с презрением на них: каждый город составлял отдельную эгоистическую единицу, которая преследовала свои цели: юридические и политические – стремление к торговле; им не было дела до жителей деревень; они не имели ничего общего. Эта ненависть была особенностью феодальной общины. Но жизнь горожан не могла не возбуждать зависти в вилланах: города делаются местом убежища для рабов, они покупают от города защиту, селятся здесь. Для таких поселившихся в стенах города рабов есть много названий, они делаются вольными de facto, хотя за стенами им угрожало новое рабство. Из этих-то рабов беглых составился городской плебс, из которого составились впоследствии цехи, и тут началась борьба между цехами и патрициатом в XIV столетии, в Италии и Германии особенно и легче во Франции.
Результатом всего сказанного будет следующее: под феодализмом, церковью, под господствующими сословиями средневековой общественности есть еще огромная масса людей, до которой не доходила цивилизация; права не доставались ей в удел, отдельные лица спасались от этого положения бегством, отдельные попытки, вызванные примером городов, оканчивались поражением вилланов и наложением более тяжкого ига. Таково восстание нормандских вилланов в конце X столетия.
Приступая к изложению умственного движения в IX и XV веках, надо обратиться к средневековой науке, чтобы объяснить это движение. Скажем только несколько слов о духовных деятелях народа. Из сказанного доселе об истории средних веков видно, до какой степени несправедливо мнение, кое называет средние века временем варварства. Таких веков давно нет на почве европейской; рано здесь являются разные деятели, и мы увидим их в истории средних веков.
Известно, какими нитями связан средневековый мир с древним. Это были компиляции, которые были доступнее, понятнее тогдашнему читателю, чем великие произведения Греции, созданные в эпоху ее высшего развития. Мы говорили о школах при Карле Великом и о зачатках образованности. В X столетии эти зачатки, по-видимому, заглохли, но школы остались; в XI столетии они блистательно обнаружили свое существование; как будто из земли выросли мыслители, которые были разбросаны во всех сферах человеческой деятельности.
Это были теоретики: мы видели их в сфере богословской (права и философии), в сфере борьбы империи с папами и т. д. Наука права также начинала обрабатываться.
Посмотрим прежде внешние условия этого развития и потом перейдем к идеям. Schola Palatina – дворцовая школа – исчезла вместе с Каролингами; мальчики учились при монастырях; значение школы зависело от личности преподавателя, иногда один преподаватель, собирал около нее из всех сословий, и школа, хотя на время, получала значение. В XI столетии являются в европейском Западе школы: Парижская; Франция для средневековой Европы была тем же, чем Германия для новой. Там развилась схоластика. В Парижской школе обрабатывалось богословие и философия. В Италии, в Болонье особенно, обрабатывалось право.
Не без труда добывалась наука, которой так жаждали. Часто надо было идти к далекой Мавритании, в Испанию, чтобы выслушать комментарии арабских ученых на Аристотеля, или отправляться в Каир, в тамошнюю школу, чтобы познакомиться (с естественными науками и математикой), с восточной мудростью. Часто эти странствия были соединены с опасностью. Но человеку идет впрок только то, что приобретается с трудом. В XII столетии образовались университеты; первыми можно назвать Парижский и Болонский университеты; английский – Оксфордский университет, который, также имея притязания на древность, не имел этого права и не может доказать.
Очень естественно, чтобы владетели оказывали покровительства школе, ибо она привлекала слушателей и богатство. Оттого государство Каролингов давало привилегии Болонской школе, а школа спешно образовывала корпорацию, которая называлась университет – Universitas[94], заключающую преподавателей и слушателей. Университет дробился на отделы – факультеты; обыкновенно университет большой разделялся на два: Universitas artium[95], или artistariim, где преподавались науки естественные, медицина. В другом факультете преподавались богословие и право. Надо заметить, что право и богословие (редко) соединялись между собой: и в Парижском университете папы долго запрещали преподавать римское право.
Во главе университета был ректор, избираемый всем университетом; он был представитель университета и часто имел политическое значение, ибо, например, в Болонье, было 20 000 студентов, кои слушали только его приказания, исполняли его волю. Он избирался из докторов или магистров университета.
В наше время трудно понять то значение университета: университет заменял книгопечатание; в наше время можно учиться дома, имея словари и руководства. В то время книг было немного; только в университете можно было учиться. На скамьях Парижского университета сидели люди всех возрастов, юноши всех стран, кардиналы и Данте – политический изгнанник. Но какие же науки привлекали такое число слушателей, ибо в Париже было иногда до 30 000 студентов? Это было, с одной стороны, римское право, с другой – философия и богословие, которые сливались, и философия находилась в услугах у богословия.
Новое поколение свободных студентов
Отличительная черта поколения, которое окружало этих новых наставников, – это страстная любознательность, удивительная смелость. Около них собирались не одни юноши, около них собирались люди пожилые со всех стран Европы. Распространение французского языка в высших классах в этом периоде в Англии, Франции и Сицилии много способствовало этому. В наше время можно обойтись и без наставников. У нас много учебников, а в XI, XII столетиях не было ни словарей, ни грамматик. Нужно было первые начала знания приобретать от другого. Десятки тысяч слушателей стекались к Вильгельму из Шампо. Общее внимание обратил на себя Абеляр возражением, которое он сделал Вильгельму. Эти возражения до того были дерзки и едки, что Вильгельм должен был бросить школу. Он открыл другую школу, но имел менее слушателей. Несколько времени Абеляр учился в Париже, потом отправился в Леон, где он пользовался учением Ансельма. Чрез короткое время и здесь возникли те же отношения, как и в Париже. Силою полемики своей он показал всю слабость учения Ансельма и принужден был оставить Леон и удалиться в Париж. Несколько лет провел здесь Абеляр в монастыре св. Женевьевы и учил. Тут представилось любопытное зрелище; около горы св. Женевьевы образовался как бы другой город. Это были ученики его, которые выстроили себе жилища около его жилища. Это была лучшая часть его жизни. Он касался не одних политических вопросов, но и богословских; и касался глубоко, смело, в полном убеждении своей правоты. Он был не только мыслителем, богословом, но его любовные песни ходили по Франции. Подробности частной его жизни не могут войти в наше изложение. Эта жизнь была исполнена страданий. Он должен был отказаться от звания мирского и вступить в монастырь. В 1119 году его учение о св. Троице обратило на себя внимание в 1122 году он был потребован к ответу на собор в Суассоне. Его сочинения были осуждены, и ему было велено отказаться от преподавания и жить в монастыре св. Дионисия… Прогрессивные и мыслящие современники понимали опасность, которой грозило церкви учение Абеляра. В чем же заключалось это учение? Абеляр не ограничивал откровение одним Ветхим и Новым заветом; он искал следы этого откровения в Платоне, Аристотеле. Все народы, по его мнению, призваны к блаженству; но он говорит, что спаситель пришел в мир не по необходимости, для спасения прошедших поколений, но чтобы открыть новое будущее в нравственном учении Абеляра были также стороны, резко противоположные католической церкви. Известно учение католической церкви о подвигах благочестия; оно весьма важно; Абеляр учил, что грех заключается не в наклонности, не в совершении греха, потому что совершение может быть мысленно. Он признает грехом только сознательное совершение поступка. Тогда остановил его на этом пути голос св. Бернарда, и Абеляр должен был оставить свою обитель и укрыться на севере, в Англии. Он укрылся в монастыре св. Гида. Здесь он хотел вести жизнь тихую, но встретил, напротив, здесь монахов развращенных; его попытки восстановить нравственность в монастыре были неудачны; они кончились покушением монахов на его жизнь. Он должен был бежать. Такова была жизнь Абеляра в 1140 году.
Схоластика
Часто слышатся неуважительные отзывы о средневековой схоластике. Но это мнение несправедливо; это была сильная, отважная рыцарская наука, ничего не убоявшаяся, схватившаяся за вопросы, которые далеко превышали ее силы, но не превышали ее мужества. Мы берем схоластику как искажение философии в XIV столетии.
Цветущая эпоха схоластики продолжалась не более столетия. В половине XIII века мы видим, так сказать, замирание этой науки; она утрачивает свой (величавый характер, юношескую отвагу, пытливость, и вместо того, чтобы разумными доводами поддержать истинные откровения, она употребляла все свои силы для оправдания католической церкви и папства в тогдашнем виде. Главными представителями схоластической науки являются монахи Доминиканского ордена и Францисканского. Они занимают кафедры европейских университетов и схоластику делают господствующею наукою, с которою спор становится невозможным, ибо она пользуется покровительством как духовной, так и светской власти. Из прежней живости, смелости ее приемов осталась только внешняя и даже смешная сторона. Известно, что схоластики переезжали из одного города в другой, предлагая схоластические состязания, на которых они поднимали такие вопросы, которые вряд ли когда-нибудь придут в голову. Например, один из схоластиков предложил следующую задачу: почему Адаму запрещено было есть именно яблоко, а не грушу? Это была какая-то легкомысленная игра в силлогизмы, в формальную логику, без жизни, без внутреннего содержания. Но между тем схоластики создали целую стройную систему учений, окончательною целью которых было оправдать папскую власть и доказать ее необходимость. До какой степени схоластики натянули свои учения и суждения, можно видеть из следующих положений, высказанных в XV веке: на вопрос, кто выше – церковь или папы, – схоластики отвечают: святое писание имеет силу, доколь оно преподается папою, следовательно, противопоставлять святое писание папе безрассудно. На вопрос, имеет ли право церковь противодействовать несправедливостям папы, схоластики отвечают: нет, церковь может воссылать молитвы об его исправлении, но должна смиряться перед ним. Одним словом, то, на чем основывается христианство, истина евангельская, зависело от случайного приговора римского епископа, и сообразно с этим в университетах Европы преподавание имело особый характер: профессора богословия объясняли своим слушателям не вечные памятники христианства, не священные книги, не творения святых отцов, а комментарии схоластиков. Были доктора богословия, которые никогда не читали библию, да и изучение Священного писания не считалось необходимостью: достаточно было изучить труды известного схоластика. Преподавание философии заключалось также в объяснении некоторых сочинений Аристотеля, плохо понятых и плохо переведенных. Только в некоторых университетах читалось римское право, к которому по самому свойству этого предмета примыкали философия и история. Науки естественные не входили в состав преподавания.
Юристы поставили идеал римского права в противоположность с идеалом феодального права. Мы видели в XIV столетии людей, кои судят тамплиеров и т. д. и оканчивают средние века. Это римские юристы. Когда умирал король, его преемник обыкновенно выдавал его советников на жертву народной ненависти; их обвиняли, их казнили. Новый король набирал новых советников, кои ждали той же участи.
Мы иногда улыбаемся простоте этой науки, но нельзя не удивляться этим великим людям, коим приобретение науки стоило труднее, чем нам, и кои так резко отличались живым интересом.