По тонкому льду
Зона номер один
Отряд номер шесть
Исправительно-трудовая колония общего режима, куда Марка тащили вместе с десятью такими же бедолагами из той же тюрьмы, располагалась на полуострове, продуваемом всеми ветрами, существующими и несуществующими.
И поэтому заключительный отрезок пути их везли в грязном и тесном трюме парома с позеленевшими от плесени стенами.
Перед отправкой из изолятора Марк получил вещевую передачу, в которую отец вложил отличный тёплый и длинный чёрный ватник и тёплые носки. Больше ничего не принимали.
«Зона… В тюрьме только и разговоров было, какая она голодная и что беспредел там в законе. Выжить в ней и не потерять здоровье – редкое счастье, а выйти условно-досрочно – легче на Луну слетать. А вдруг обнаружится, что я – юрист? Как там будет? Вот попал… Вот вляпался…» – с тоской думал Марк, сидя на корточках и обхватив колени в холодном, обшарпанном железном ящике гудящего и дрожащего парома, а предстоящая зона казалась ему Левиафаном, к пасти которого его влекло медленно, но неуклонно.
В тюрьме об этой зоне рассказывали столько ужасов, что многие из его камеры писали прошение оставить их в следственном изоляторе работать в хозобслуге.
И беспредела нет, и свидания регулярно, и условно-досрочное освобождение не проблема.
Марк тоже писал. Отказали.
«Пасюк не дремлет…» – не удивился он, получив официальный отказ.
С парома их пешком повели в колонию, огороженную высоченным мрачным забором с колючей проволокой в несколько рядов по его верху.
И этот короткий путь от парома до входа в зону – хоть и под конвоем, хоть и под несмолкаемый аккомпанемент захлёбывающихся в лае сторожевых собак, но по заснеженной широкой зимней дороге под необъятным голубым небом – был всё-таки глотком свежего воздуха после удушающего запаха тюремных стен.
Марк впервые смотрел на огромные чёрные ворота. Ворота – в ад, открывшиеся, впустившие его и захлопнувшиеся за ним, обозначив непреодолимый рубеж между прежним миром и миром нынешним.
«Всё. Приехали. Только не киснуть! И сколько же лет мне загорать в этом санатории? Три, пять? Пасюк хоть и урод, но щедрый, обещал добавить. Много? Удастся ли вообще когда-нибудь отсюда выбраться?» – не давал успокоиться осиный рой вопросов.
Всех прибывших отконвоировали в специальное здание для распределения по отрядам и видам работ. Марк первым предстал перед лагерной комиссией: начальником колонии («хозяин»), начальником оперативной части («кум») – местным КГБ – и начальником производства – вольнонаёмным инженером.
И если два первых персонажа производили стандартное впечатление угрюмых тюремных надзирателей в военной форме, то начальник производства – крупный, с открытым взглядом карих глаз и правильными чертами лица мужчина лет пятидесяти в гражданской одежде – сразу понравился. По его взгляду, по манере общения чувствовалось, что работа и пребывание в зоне его не испортили.
– Рубин Марк Захарович, – медленно произнёс начальник производства, рассматривая папку с его личным делом. – О, так у вас «образование – высшее»?
– Верно, – быстро ответил Марк, опасаясь, чтобы не озвучили, какое образование, так как остальные осуждённые, стоявшие неподалёку, могли услышать.
– Что ж, тогда я бы рекомендовал его на работу в контору. Нарядчиком. Там нужен аналитический склад ума, а уж с оконченным высшим, надеюсь, его не занимать. Вы не против? – обратился начальник производства к «хозяину».
В это время «кагэбист», тоже рассматривавший дело Марка, достал какие-то свои записи и, сверившись с ними, что-то быстро зашептал на ухо подполковнику, своему шефу. Тот, выслушав его, кивнул головой.
– В шестой отряд. Первая бригада. Грузчиком на гильотину, – прозвучал, как приговор, резкий голос «кума». – Следующий!
Поворачиваясь уходить, Марк заметил растерянное лицо начальника производства, пытавшегося возражать. А когда «кум» стал объяснять причину своего решения, Марк явственно различил звук имени, слетевший из его уст: «…Пасюк…»
«Вот оно что: а прокурор-то действительно меня не забыл! Я и тут под его контролем. Был. Есть. И буду», – обречённо думал Марк. Перспектива освободиться условно-досрочно помахала ему ручкой.
Два дня полагалось провести в карантине для вновь прибывших. Там Марк выяснил, что зона разделена на десять отрядов. В каждом отряде – три бригады по сорок человек в каждой.
Каждый отряд огорожен колючей проволокой с калиткой для выхода на общую дорогу, свободного выхода на которую нет. В бараке три большие комнаты для отдыха каждой бригады и общая умывальная комната. Туалет во дворе. Один на весь отряд.
Ещё от Николая-«наседки» он знал, что в зоне, как и в тюрьме, большую роль играют землячества. Земляки, собираясь вместе, вспоминают родные места, знакомых, различные события и случаи, происходившие в их краях. В условиях тягостных зоновских будней это как окошечко в прежний мир. И это сближает.
Узнал также, что зону «держат» херсонские, а раньше «держали» николаевские. Был бунт – драка между ними. Победили херсонские, которых было намного больше.
Война сейчас из активной стадии перешла в пассивную, но не прекратилась. Поэтому объявлять, что он из Николаева, было опасно. Решил назваться «полтавским», откуда и был на самом деле.
Еду в карантин им приносили зэки с зоны. С одним из них на второй день у Марка завязался разговор. Вернее, первым начал тот:
– Слышь, землячок, а ты на какой отряд пойдёшь?
– На шестой, а что? – ответил Марк.
– Та не, я так. А не хочешь ватничком махнуться?
Оглядев его короткую потрёпанную фуфайку, Марк отрицательно кивнул головой. Брови на лице зэка с кухни сурово сдвинулись:
– А ты подумай. Ты ведь здесь только что нарисовался. В зоновской жизни – без понятия. Ты что, не догоняешь: тут на неприятности попасть легко, а выйти из них – ой как непросто! С первого дня себе врагов печатать начинаешь? Зря, землячок, зря. Ты ведь меня не знаешь.
– Ты меня тоже не знаешь, – в тон ему огрызнулся Марк.
– И откедова же ты такой борзый?
– Из Полтавы.
При этих словах брови его собеседника заняли своё прежнее место, а губы неожиданно попытались изобразить доброжелательную улыбку.
– Так ты полтавский и идёшь на шестой отряд? – протянул он. – Я из Одессы. А ты в курсах, что на шестом отряде твой земляк? Солдатом кличут? Серьёзный «пацан». Правильный. У всей зоны в авторитете. Ты его по глазам узнаешь: суровые глаза. Ладно, звиняй, браток. Мне пора. Да, про ватник разговора считай что не было. Забыли. То я так. Пошутковал. Хотел пробить, шо ты за штемп.
Уже через час после этой перепалки старшина-контролёр вёл Марка по дороге, с обеих сторон которой росли тополя, а за ними толстой железной сеткой с входными калитками были отгорожены здания отрядов. Одну из них он открыл и, впустив его, заметил:
– Сейчас все на работе. Но кто-нибудь в отряде всё равно есть. Спросишь у них, где первая бригада. Давай!
Марк пересёк двор и вошёл в покрашенное белой известью одноэтажное здание барака. Из коридора – три двери. Толкнул одну наугад. Перед ним было обычное довольно чистое и просторное спальное помещение с двухъярусными заправленными койками и с подушками в белых наволочках. Тумбочка и табуретка у каждой койки.
«Слава богу, хоть бельё есть. Как в армии. Не то что в изоляторе», – подумал он.
На нижней койке в углу (самом почётном месте) сидел с раскрытой книжкой в руках небольшого роста широкоплечий парень с правильными чертами лица, испещрённого мелкими шрамами. Чувствовалось, что, несмотря на свою молодость, пережил он немало.
И на этом его лице огнём полыхали глубоко посаженные и необычайно выразительные стального цвета глаза, взгляд которых, казалось, пронизывал насквозь.
– Здорово! – приветствовал его Марк. – А где здесь первая бригада?
– Здорово, землячок! – отозвался тот. – А ты что, только с этапа? Откедова сам?
– Из Дубен.
– Что-о? Так ты полтавский? – лицо парня вспыхнуло радостью, а губы растянулись в улыбке. – А я из самой Полтавы. Так ты в натуре мой земляк?!
Он ещё не закончил этой фразы, как Марк понял: это и есть Солдат. Понял по его глазам. И подумал: «Не дай бог быть врагом человека с такими глазами».
– Как кличут? – спросил тот.
– Марк.
– А меня – Солдат. Присаживайся, – показал он на табуретку рядом с его кроватью. – А ты в курсах, что мы тут с тобой только двое полтавских на всю зону? Был ещё один, погоняло – Немой. Серьёзный «пацан». У него и дед, и батя ворами жили. Зона хоть и херсонскими «держится», но он сумел так себя поставить, что с первого до последнего дня был в авторитете. Авторитет номер один. Жил «пацаном». И по его понятиям было: «пацанам» западло базарить с ментами. Ни при каких случаях. Вообще. Он и молчал. Отсюда и кликуха – Немой. Хотя каждое его неслышное слово доходило до всех мгновенно и выполнялось беспрекословно. Короче, менты его недавно в Сибирь вывезли. Авторитета его боялись. Бунта боялись. Ну а ты сам по тюрьме-то как, косяков не нахватал? Не ссучился? – глаза Солдата сузились, превратившись в две затаившиеся молнии.
– Нет, – не отводя глаз, ответил Марк.
– Уже хорошо. А на тюрьме в хате с кем в «семье» был?
– С Саней, Лукой, Кабаном и Жердью, если ты о них слышал.
– Нормалёк! Тебе считается (высшая степень одобрения), – неожиданно обрадовался Солдат, – Лука
и Кабан на первом отряде. «Путёвые». Правильные «пацаны». А сам-то кем жить собираешься?
Опять вспомнились «университеты» Николая в изоляторе.
Любая зона живёт по мастям: «путёвые» («пацаны»), «мужики», «козлы», «шныри», «петухи».
«Пацаны», или «путёвые», – высшая масть (подобно «дедам» в армии). «Отрицаловка», как именуют их менты в колонии, – самые безбашенные, самые дружные, имеющие связи и с контролёрами, продающими им чай, водку и импортные сигареты, и с волей, где их дружки организуют «грев», перебрасывая через колючку тот же чай, водку, элитную тюремную одежду, наркотики, а главное – деньги.
«Пацану» западло уходить условно-досрочно: должны сидеть до конца срока. Должны постоянно конфликтовать с ментами, защищая права зэков, попадать за это в «шизо» – штрафной изолятор и в «бур» – барак усиленного режима на хлебе и воде. Работать можно, но нежелательно. Тусоваться только с «пацанами». Многие из них имеют своего «шныря» – слугу, приносящего «пацану» пайку из столовой, стирающего ему одежду и бельё, заправляющего кровать и так далее.
«Пацаны» между зэками – элита. Если в зоновском ларьке будет стоять очередь за сигаретами из «мужиков» и зайдёт «пацан», он возьмёт сигареты без очереди, и никто слова не скажет.
«Мужики» – их больше всех. Живут спокойно: работают, не имеют «шнырей», общаются с такими же «мужиками». Могут поддержать «пацанов» в разборках с ментами, а могут и промолчать. Если повезёт, уходят условно-досрочно с концами или условно-досрочно на «химию» (стройки народного хозяйства). Антагонизма между «пацанами» и «мужиками» нет. Существуют как бы параллельно.
«Козлы» – зэки, работающие на ментов и записанные в секции: охраны порядка, культурную, спортивную. У них на руках синие повязки – «косяки». «Козлы» – враги «пацанам». Но они же и первые кандидаты на УДО.
«Шныри» – работники кухни и уборщики.
«Петухи» – опущенные. Изнасилованные или геи. Они как каста неприкасаемых в Индии. К ним нельзя прикасаться рукой («законтачишься») – даже бить можно только ногами или камнями издали. Держатся особняком. Спяти едят в отдельных местах. Носят тряпьё. Каждый может их обидеть, и это приветствуется.
«Обычное развлечение зэков в этой зоне во время построений на ежедневные проверки – метать в "петухов" камешки, и чем удачней попадание, чем больше крови, тем больший восторг толпы», – объяснял Николай-«наседка».
Поэтому на вопрос Солдата, кем он будет жить, Марк твёрдо ответил:
– Солдат, у меня семья, сын. Мне надо выходить по УДО. Жить буду «мужиком».
Солдат понимающе кивнул.
– Ладно, зёма. Хватит нам байки травить. Землячка кровнячего угостить сам бог велел, – и с этими словами Солдат достал из тумбочки две банки бычков в томатном соусе, разломал кусок хлеба пополам, дал пол-луковицы, ложку, и они приступили к позднему полднику «вольной» едой.
Щедрость Солдата Марк оценил позже: зона была действительно «голодной» – кормили зэков кое-как, почти той же тюремной баландой. «Вольная» еда – на вес золота.
Они ещё не закончили, как барак наполнился гулом голосов и топотом ног – зэки вернулись с работы. В комнату входили люди, по одежде которых можно было сразу определить, кто «пацан», а кто – «мужик».
Одежда «пацанов» была из блестящего чёрного милюстина, сшита, как в ателье, по фигуре.
«Мужики» же носили обычные мешковатые и мятые серые штаны и куртки. Так же отличались и их ватники с шапками.
Кроме Солдата, в бригаде было всего три «пацана», причём все трое херсонские и с приплюснутыми боксёрскими носами.
Боксёры сразу подсели к ним, и Солдат представил Марка как своего «кровнячего» земляка и «мужика» из бывшей «семьи» Луки и Кабана.
Один из вошедших – постарше других, отталкивающего вида и с недобрым взглядом водянистых прищуренных глаз, со смуглым лицом, прорезанным глубокими, явно не по возрасту морщинами – представился:
– Турок. Какой срок, Марко?
– Пять.
– И чё это ты «мужиком» жить удумал? Твоя семья по тюрьме – Лука и Кабан – «путёвыми» живут. Солдат тоже. В авторитете. А ты его земляк. Полтавским у нас уважуха. Немой всей зоной рулил. Давай, Марко, к нам, херсонским, правильным «пацаном» станешь. «Путёвым». И проживёшь легче.
– Турок, он же тебе сказал: у него срок – пятёра. У него семья, дети. Ему по УДО выходить надо, – вступился Солдат, – он в первую бригаду идёт, а там, ты знаешь, одни «мужики».
– Ну, вольному воля, – сразу потерял интерес к Марку Турок, – вон дверь в первую бригаду. Но ты помозгуй, Марко, подумай. Пятёра – не год. И не два. Всякое бывает.
С этим оптимистическим прогнозом Марк и отправился в свою первую бригаду, где были одни «мужики». Пришедшие с работы, уставшие, они приняли его спокойно. Обычные вопросы: какой срок, откуда, с кем сидел «на хате» в тюрьме, есть ли «косяки».
Марк никак не мог понять, каким образом так быстро разлетается по зонам и тюрьмам любая информация о человеке. Ничего не скроешь. Не успеет прийти «петух», или «наседка», или ещё кто-нибудь с «косяком», как его уже ждут и определят согласно заработанному статусу. И соврать – бесполезно. Только горя себе добавишь.
Вся бригада уже знала, что Марк – земляк Солдата и что он с ним «пайку хавал», а это сразу дало Марку в их глазах фору в сто очков.
И хоть внизу места не было, но из трёх пустых верхних коек Толян, бригадир, указал ему на ближнюю к печке, как раз над его койкой. Зима ведь. А если к обычным морозам прибавить жуткие ветра, разрывающие полуостров на части, то вскоре Марк вполне оценил этот жест бригадира.
На следующее утро после скудного завтрака и построения на проверку с разводом на работу Марк оказался в производственной зоне, где часть зэков вязали сетчатые авоськи, а другая, большая их часть штамповали и собирали железные капканы.
Да, обыкновенные капканы на волков, медведей и других зверей. Разных размеров. Разной силы удара. Состоящие из десятка деталей.
А первичные заготовки для деталей рубила гильотина – П-образный металлический станок с огромным широким тяжёлым ножом и двумя рельсами, по которым листы железа подтягивались к станку.
Опытный рубщик выставлял размер заготовки. Отрезал первую, замерял её и, если размер был точен, включал автомат, который каждую секунду опускал и поднимал нож гильотины, а отрезанные полосы железа (заготовки) сыпались на поддон под ней.
Уже после первого дня Марк понял замысел прокурора Пасюка: тяжелее и отвратительнее работы в зоне просто не существовало. Потерять здоровье – раз плюнуть. Гильотина находилась под навесом без стен, и жгучие зимние ветра гуляли по ней свободно, пронизывая до костей.
Восемь часов подряд с получасовым перерывом Марк должен был, склонившись почти до земли и изогнувшись под гильотину, с бешеной скоростью хватать руками с поддона на полу тяжёлые, грязные, в масле, с рваными острыми краями заготовки и бросать их на железную тележку.
А наполнив её и напрягаясь изо всех сил, бегом тащить к стеллажам, преодолевая сопротивление упиравшегося в грудь леденящего ветра, подобно детям на картине Перова «Тройка».
Затем быстро разбрасывать все железные полосы в соответствующие ячейки по размерам и опять же бегом назад, так как к тому времени поддон гильотины уже был полон новыми заготовками. Замешкаешься – рубщик орёт не своим голосом. Ему план выполнять надо, УДО скоро.
Марк не смог бы объяснить, как выдержал первый день. А вернувшись после работы в барак, не раздеваясь рухнул на койку, отказавшись идти на ужин. Не было ни сил, ни желания.
Конечно, пришлось подняться и руками потащить себя на построение к вечерней перекличке, но потом сразу опять в койку и до утра. И так каждый день.
Невыносимо ныли спина и ноги. Руки – все в мелких и крупных порезах, так как жиденькие рукавицы превращались в лохмотья уже через два дня, а новые выдавались раз в неделю.
На ногах после окончания рабочего дня – будто по пудовой гире. Колени трещали и болели, как у старого деда.
Но организм требовал своё, и через несколько дней он начал ужинать. А поскольку завтрак, обед и ужин были просто пародией на них, то к концу месяца он стал похож на почерневшего дистрофика из анекдота – хоть привязывавай к кровати, чтобы в форточку не сдуло.
Приехавший на первое свидание (полчаса разговора через стекло) отец, увидев его, заплакал.
– Папа, что случилось? Почему ты плачешь?
– Сына, ты давно на себя в зеркало смотрел? Боже, от тебя же одни глаза на скелете остались. Хорошо, что мама тебя не видит.
– Пап, ну не переживай. Ты сам всегда говорил: «Были бы кости, мясо нарастёт». Я только месяц здесь. Привыкну. Отъемся. Ведь ты наверняка передачку привёз?
– Привёз, конечно. Да, Марик… Даже не знаю, как тебе сказать…
– Говори как есть. – А внутри стало нехорошо.
– Был у Леры. Видел Владика… Ты знаешь, в общем-то… как-то не по себе.
– От чего? – спросил Марк, чувствуя, как в желудок опускается иней.
– На кухне у неё под столом – целый склад пустых бутылок от вина. Спрашивать было неудобно. Но меня это насторожило.
– Так у неё ж много подружек, – кинулся Марк на защиту жены, – приходят, утешают. Ты посмотри, она и в Москву, и в Киев, и в Харьков моталась. Что могла, делала. Адвокатессу из Харькова привезла. Да, а если бы я показал тебе её письма… Шлёт почти через день – весь отряд удивляется. В них столько страданий из-за нашей разлуки. Я от неё такого не ожидал. Нет, па, подозревать её было бы неверно. Да и какой прок?
– Ладно, сынок… Дай бог, чтоб я ошибся.
Отец привёз передачу. Десять килограммов. Получив столько «вольной» еды, Марк нёс её в обеих руках, как драгоценную хрустальную вазу.
И трудно передать чувство радости, переполнявшее его в тот момент. Кусок колбасы отнёс в подарок Солдату, с которым иногда пересекались, чтобы поговорить о родном крае. Остальное разделил со своим новым «семьянином» Иваном Волчком.
Иван – высокий, крепко сложенный, старше Марка лет на десять блондин, добродушный и неторопливый, работая инженером в Херсонском быткомбинате, попал сюда за растрату.
Марк сразу выделил его из основной массы зэков, где редко кто мог похвастаться даже средним образованием. С Иваном можно было общаться на равных. А вот чего ему не хватало, так это гибкости, из-за чего и возникали все проблемы. И не только у него. Он резал правду в глаза и никак не хотел смириться с идиотизмами тюремной жизни.
Работал и жил Иван во второй бригаде, где тоже были одни «мужики». Но буквально с первых дней ему удалось настроить против себя всю свою бригаду, которая и так презирала его за высшее образование. Его кличка Инженер в их устах звучала оскорблением.
Однажды во время вечернего построения на перекличку «мужики» из второй бригады, где работал и жил Иван, находясь в приподнятом настроении, вместе с «пацанами» из третьей бригады устроили камнеметание в ютящийся в сторонке отдельный отряд «петухов». Несколько метких попаданий, кровь – и возгласы боли несчастных заглушили радостные крики метателей.
Наблюдая это и переживая каждое попадание в несчастных, будто камни били в него, Марк ощущал, как душа разрывается от бессилия изменить что-либо.
Вступиться за «петухов» означало по понятиям джунглей, что ты и сам «петух», а значит, место твоё – рядом с ними. Тогда уж лучше сразу в петлю. А горше всего то, что ничего не изменишь.
Не успокоившись на этом, «эрудиты» второй бригады затеяли «интеллектуальную» игру: они сильно хлопали впереди стоящего по плечу. Тот, оборачиваясь, должен угадать, кто его ударил, и вернуть ему удар. Угадал – без последствий. Не угадал – получи ещё один удар от «невиновного»!
В тот вечер чувствительные удары сыпались на плечи Ивана один за другим. Он некоторое время терпел, а потом, развернувшись, крикнул, да так громко, что в других бригадах тоже услышали: «Да хватит вам уже! Такой козлятник только в нашей бригаде!»
Оп-па! Непростительная ошибка.
Не зря Николай учил Марка в камере: «Главное, фильтруй базар. Если не уверен, молчи. За неправильное слово замочить могут».
«Козёл», как и «петух», были самыми страшными оскорблениями, за которыми должна была следовать расплата. Слово «козлятник» было воспринято как то, что Иван обозвал «козлами» всех. Оскорбил всю бригаду.
Вернувшись в барак, разошлись по спальным комнатам. Марк снял ватник, присел на табуретку снять ботинки и вдруг почувствовал тревогу. Поддавшись ей, он вышел в коридор и уловил необычный гул за закрытой дверью в комнате второй бригады, где жил Иван. И вдруг чей-то хриплый крик:
– Так что, мужики, Инженер нас по делу «козлами» погонял? Неужели тут никого не найдётся, чтобы разбить табурку на его башке? Ну так это сделаю я!
Ударив дверь ногой, Марк с грохотом ворвался в комнату и увидел несколько привставших мужиков, и одного из них – с деревянной табуреткой в руке – в проходе между койками. Все сразу обернулись к Марку. В один миг он оказался рядом с нападавшим – здоровым бугаем поменьше ростом, но пошире в плечах и крупнее. Глядя ему прямо в глаза и закрывая собой путь к Ивановой койке, Марк негромко, но твёрдо произнёс:
– А ты сначала разбей её на моей голове. Я – «семьянин» Ивана. Что смотришь? – и вдруг, вытаращив глаза, метнувшие молнию, подался вперёд и заорал не своим голосом: – Бей!
Мужик, выронив табуретку, отшатнулся назад. Не обращая больше на него внимания, Марк подошёл к Ивану, сидящему на верхней койке и бледному как смерть.
Стоя рядом в проходе, Марк положил локти на его кровать и как ни в чём не бывало (хоть у самого живот стянуло в морской узел) завёл обычный, ничего не значащий, но долгий разговор. При этом, ожидая атаку сзади, внимательно смотрел на Ивана, чтоб по выражению его лица угадать момент нападения.
Но, видно, неожиданное, с выбиванием двери появление земляка Солдата окатило горячие головы холодным душем.
Каждый понимал: ввязаться в конфликт с земляком Марка Солдатом и его «семьёй» «пацанов» – боксёров из третьей бригады – себе дороже. После короткого молчания возмущённый гул ещё звучал некоторое время.
И лишь когда он стих, Марк, пожелав Ивану спокойной ночи и громко предупредив, чтобы звал, если понадобится, пошёл в свою спальню. Долго не мог уснуть, но ночь прошла спокойно.
На следующий день было воскресенье, на работу не ходили. После обеда неожиданно в бригаду к Марку заглянул Солдат. Взгляд его пронзительных горящих глаз не предвещал ничего хорошего. Кивком головы предложил выйти. Они пошли по двору.
– Ко мне приходили мужики из второй бригады, – начал Солдат, – бочку на тебя катят. Ты зачем за Инженера вписался? Ты что, не в курсах, что он всю бригаду козлами назвал?
– Солдат, во-первых, он мой «семьянин». И ты бы первый выписал мне за то, что я не поддержал его. Во-вторых, слово «козлы» не прозвучало. Сказав «козлятник», Иван подразумевал беспредел, идиотизм, глупость в их бригаде, что выражалось в этой дурацкой игре. В неё уже и школьники не играют, не то что взрослые мужики. Кроме того, они играли не по правилам: даже когда он узнавал, кто ударил его сзади, они всё равно его били. А это – беспредел. Сам знаешь!
– Марк, в этой бригаде одни «мужики». Блатных нет. И мужики между собой сами должны разбираться. На первый раз я их отфутболил, но говорю тебе, как земляку единственному, больше не подставляй меня. Турок тоже считает, что ты не прав. А мне новые тёрки с херсонскими не нужны. Ещё от старых не оклемался.
Марк понял, о чём говорил Солдат. К этому моменту он уже знал его историю.
Убежавший из армии, а затем и из штрафбата (за что и получил кличку), Солдат сначала попал во второй отряд. Там жил в «семье» с двумя николаевскими «путняками».
Все трое, несмотря на молодость, оказались толковыми и оборотистыми ребятами. Очень скоро они обзавелись нужными связями, и все дефициты: чай, болгарские сигареты, еда с воли и деньги – ручейком побежали к ним.
Это бы ещё ничего. Главное, их авторитет в зоне рос не по дням, а по часам. И вот уже к ним потянулись зэки из разных отрядов за советами и за решением конфликтов.
А такого херсонские «пацаны» из первой «семьи» в их отряде простить не смогли – их авторитет и власть пошатнулись. И кем? Николаевскими и полтавским?
Воспользовавшись тем, что Солдат заболел и попал в больницу, они впятером ночью напали на двух спящих ребят из Николаева и измолотили их кастетами до полусмерти.
Одного потом увезли в городскую больницу, откуда он так и не вернулся. А второго, с вбитой внутрь челюстью, Марку случайно пришлось встретить в зоновской санчасти через несколько месяцев после случившегося – жуткая картина.
Конечно, то, что произошло, было полным беспределом. Ведь, по понятиям, прежде чем «пацаны» могут напасть на других «пацанов», они должны «сделать предъяву» – обвинить в серьёзных проступках.
«Предъявы» не было, поэтому нападавшие должны были быть осуждены своей же «мастью». Но, как это часто бывает и на воле, они сумели быстро «подогреть» главных херсонских авторитетов из других отрядов, и дело спустилось на тормозах.
Выйдя из больницы и узнав о случившемся, Солдат чувствовал себя убитым. А потом открыто вызвал всех беспределыциков один на один, по очереди. Но те вышли против него все вместе, впятером. Тогда он побежал и вбил в землю первого догнавшего его, а затем и второго. Остальные трое навалились скопом, и очнулся Солдат уже в реанимационной палате больницы.
Поскольку это сражение происходило на глазах у всех, весть о нём быстро разлетелась по зоне и добралась до воли.
Вскоре с воли пришла «малява» – письмо от авторитетных воров, где выражалось неодобрение творящемуся беспределу. Поэтому «семья» беспределыциков ушла в тень, а вышедший из больницы Солдат был встречен героем и переведён в шестой отряд, подальше от его врагов.
Там он долгое время жил один и только недавно решил присоединиться к Турку, который давно звал его в свою «семью», состоящую из херсонских боксёров. Так произошло его молчаливое примирение с херсонскими.
– Ладно, Солдат. Я догнал. Переговорю с Иваном. Сделаем выводы, – закончил Марк неприятный для обоих разговор.
Он получил ещё один урок – не пытайся установить свои правила. Или выполняй общие, или не обессудь. Что и донёс до Ивана. Тот, опустив глаза, удручённо молчал. Понимал, что мог угробить их обоих. Глупо было бы лишиться жизни из-за одного неосторожного слова.
«Базар», как учил Николай, действительно фильтровать надо.
Рубин-рубщик-Мопассан
Практически каждый в зоне имел кличку. Марк тоже получил свою. Так вышло, что вся его бригада, все сорок человек, не отличались ростом. Поэтому когда бригадир впервые обратился к нему: «Эй, Малыш, завтра твоя очередь убирать хату», – эта кличка тут же прикипела к Марку на весь срок в зоне. Не самый плохой вариант.
Заканчивался второй месяц, как он ишачил грузчиком на гильотине. Спина к этому времени стала гранитной. Сквозняки и морозы не брали – даже не чихнул ни разу. Кожа на ладонях превратилась в жесть, так что можно было работать без перчаток. Хотя каторжная суть работы, конечно, никуда не исчезла.
Вскоре Марк узнал, что его непосредственный начальник – рубщик гильотины – освобождается досрочно. Заработал УДО.
И уже на следующий день Марка вызвал начальник производства зоны Бекетов, тот, который в первый день пребывания в зоне хотел распределить его нарядчиком.
– Ну что, Рубин, не надоело грузчиком пахать?
– Надоело, Семён Игнатович. Так надоело – слов нет.
– Тогда у меня для тебя хорошая новость. Завтра на твоё место грузчиками придут два новичка с этапа. А ты неделю попрактикуйся у мастера-рубщика. Когда он освободится, займёшь его место. Рубин – рубщик. Вот и фамилию свою оправдаешь, ха-ха-ха.
Именно в тюрьме и в зоне Марк на своей шкуре ощутил, какое же огромное значение могут иметь, казалось бы, самые пустяковые на свободе вещи и какой радостный взрыв чувств они могут вызывать у человека, попавшего в джунгли: спать – на верхней койке или на нижней, ближе к углу или дальше. Поесть хоть иногда не баланду, а пищу из того прошлого мира, которого уже, может быть, и не существует. Получить письмо. Почистить зубы вкусной зубной пастой, а не допотопным зубным порошком. Помыться туалетным мылом, а не обмылком хозяйственного. Укрыть шею шарфиком, а не противным леденящим ветром. Получить работу чуть легче, чем та, которая была.
Марк без крыльев летел на свою гильотину, и в этот день неподъёмные груды железных заготовок показались пухом. Смена пролетела как миг в мыслях о новой работе.
И хоть с самого детства любая техника и Марк были на космическом расстоянии друг от друга, но желание овладеть новой профессией было столь велико, что мастерство рубщика на гильотине вошло в него, как нож в масло.
Уже после двух дней практики он с изумлением понял, что шестым чувством ощущает, какой размер надо выставить на этой раздолбанной старой гильотине, чтобы получить заготовку заданной ширины с точностью до миллиметра.
Его наставник был им настолько доволен, что доверил работать самостоятельно, пропадая где-то с корешами и улаживая последние дела перед освобождением.
Назвать эту работу «сахаром» было бы неверно. Физически она была не намного легче работы грузчика. Приходилось самому стаскивать с кипы железных листов, опущенных подъёмным краном, верхний огромный и тяжеленный лист, весь в грязном масле, и тащить его по рельсам к ножу гильотины.
Затем, выравнивая края, устанавливать лист точно параллельно этому ножу. Делать замер, пробную полосу и только потом, включив автомат, пару-тройку минут отдыхать, пока он нарезает заготовки. Снова, упираясь изо всех сил, тащить следующий лист с кипы. И так восемь часов подряд.
Но зато отпала нужда часами гнуться до земли, сгребая заготовки на тележку, тащить её, неподъёмную, к ячейкам, разбрасывать железные полосы по ним и снова бежать под гильотину.
Сказать, что Марк был доволен новой работой, – ничего не сказать. Он был просто счастлив, и будущее уже не казалось ему таким беспросветным.
«Звезда появляется в полночь»
Прошёл месяц. Однажды Солдат подарил Марку совершенно чистую объёмистую общую тетрадь с рыжей обложкой. Для писем домой.
Несмотря на тяготы тюремного быта, даже здесь, в замкнутости мужского сообщества, молодость брала своё. И неожиданно вечерами после работы, а также в выходные дни Марк вдруг с головой нырнул в сочинение романа. Эротического романа, претенциозно назвав его «Звезда появляется в полночь».
Роман – о захватывающих приключениях девушки Ланы, с редкой харизмой и необыкновенным сексуальным талантом, на Украине, в Европе и Америке. Сюжеты рождались один за одним. Легко и быстро.
Уже через пару недель добрая половина тетради была исписана его мелким почерком сочными сценами разнообразных и необычных сексуальных «подвигов» героини с различными партнёрами: от солдат до миллионеров. Подвигами, наполненными натурализмом и эротикой.
Если бы ещё год назад кто-то сказал Марку, что он будет об этом писать, он бы только покрутил пальцем у виска. Но сейчас, проведя столько месяцев в окружении одних мужиков и столько пережив, он понимал, что это произошло не случайно.
Это было нужно ему, чтобы опять почувствовать себя мужчиной. Нормальным мужиком. И он почувствовал себя таким.
Прочёл несколько глав Солдату и, ещё не закончив чтения, вдруг испугался, что тот его высмеет. Вышло наоборот:
– Марик, да ты же Мопассан полтавский! – восхищённо обрушился Солдат. – Всё путём! Надо, чтоб ты приколол моим, когда придут с работы.
– Ну, не знаю. Ты – мой кровнячий земляк, тебе я доверяю. А чужим? Ведь пишу я просто так, чтобы мозги не засохли.
– Не прибедняйся, зёма. Я сам не меньше твоего книжек прочитал. Вон зырь сюда: полный тумбарь забит. Смотри, вот и Мопассан есть. Приходи вечером, «семье» почитаешь. Чифирчику попьём… Или что, западло с «пацанами» посидеть? – брови Солдата сдвинулись в букву Y.
И хоть Марк не любил Турка и его боксёров, но спорить не стал. Вечером его ждал не меньший успеху плосконосых слушателей плюс угощение колбаской, луком и чаем с печеньем от «семьи» Солдата.
Весть о книжке мгновенно разлетелась по всей зоне. Уже на другой вечер контролёр, подкупленный «пацанами», тайком вывел Марка за пределы шестого отряда в расположение первого отряда, где он сразу был раздавлен в радостных медвежьих объятиях Луки и Кабана.
Зайдя в их бригаду, Марк удивился обилию парней в чёрных милюстиновых костюмах – так много «путёвых» ему пришлось видеть впервые.
Кабан, хоть и бандит, но довольно неглупый парень, представил Марка «высокому сообществу», и тот начал читать. По абсолютной тишине, загоревшимся глазам и дружным смешкам понял, что сюжет захватил «элиту» зоны.
И когда Марк закончил, вместо аплодисментов (не принято) получил одобрительный гул и приглашение разделить «вольную хавку» с «пацанами» первого отряда.
Марк видел, что его чтения, как космический корабль, уносили зэков в абсолютно иной мир. Мир их мечты. Они вносили разнообразие и хоть на время разгоняли скуку. Скуку, кротом выедающую душу независимо от «масти» – «пацанов», «козлов» или «мужиков».
Возвращаясь в свой отряд вместе с тем же контролёром, они неожиданно прямо у выхода наткнулись на офицера, начальника первого отряда.
– Почему посторонний на отряде? Я тебя спрашиваю! – громогласно обрушился тот на контролёра. – А это у тебя что там такое? – протянул он руку к рыжей тетрадке, которая оттопыривалась внутри ватника Марка.
Сердце рвануло вверх и забилось в висках зайцем, попавшим в силки. Не менее «бравый» вид был и у сопровождавшего его сержанта. Молча подал тетрадь. Офицер раскрыл её и углубился в чтение.
«Ну всё. Шизо не миновать: посещение без разрешения чужого отряда, хранение эротической литературы… А значит, и УДО накрылось», – обречённо вертелось в голове.
Наконец офицер, оторвавшись от тетради, внимательно посмотрел на Марка.
– Кто писал?
– Я.
– Значит, так. Тетрадь я забираю. – Марк похолодел. – Но завтра верну, через него, – показал капитан на сержанта. – Только с условием: допишешь до конца, дашь мне дочитать.
Сердце замерло: «Неужели отпустит?» – Отпустил.
«Да, – подумал Марк, успокоившись и возвращаясь в свой отряд, – все мужики одинаковы. И на той, и на этой стороне джунглей. Основной инстинкт… его никто не отменял».
И действительно, уже на следующий день к вечеру он держал свою драгоценную тетрадку, получив комплименты и пачку чая в придачу от сержанта-контролёра, который тоже не удержался прочесть.
Авторские чтения продолжались и в других отрядах, так что в течение двух недель Марк существенно повысил не только свой вес в зоне, но и свой собственный вес. Обильные угощения стали традицией.
Как-то однажды, вернувшись в отряд после очередного «выступления» и отдыхая на своей койке перед отбоем, Марк вспомнил эпизод своей школьной юности. Свой первый литературный успех. Первое ощущение славы.
Первое признание
Он очень любил свой родной городок, вдоль и поперёк прошитый тенистыми скверами, в которых густо растущие каштаны почти смыкались кронами, образуя летом живой тоннель. В них в любую жару сохранялась прохлада и можно было с удовольствием отдохнуть на скамейках. В центре города – огромный старый парк с деревьями в два обхвата, тёмными аллеями, летним театром, каруселями и стрелковым тиром.
«Мой город» – так называлось первое стихотворение, которое Марк сочинил в четырнадцать лет, вернее, это было домашнее сочинение, заданное в начале года учителем литературы.
Солнце светит, улыбаясь,
Над прекрасною страной,
И, в лучах его купаясь,
Зеленеет город мой.
Поднятый рукой могучей
С пепла и руин войны,
Был отстроен ещё лучше
Город мой родной – Дубны.
Голубые змейки речек —
Их приятна бирюза.
Купола церквей, как свечи,
Улетают в небеса…
И ещё несколько куплетов.
Сочинение вызвало фурор в учительской – среди седьмых классов это было первое в школе сочинение в стихах. Поставив пятёрку, учительница посоветовала послать стих в местную газету, что Марк и сделал.
Конечно, в то время для семиклассника увидеть свои стихи в газете, которую читает весь город, было несбыточной мечтой. Так что, указывая на конверте адрес редакции, он и не рассчитывал на ответ.
И вдруг буквально через несколько дней получает короткое письмо: «Уважаемый Марк! Ваше стихотворение "Мой город" одобрено к печати и будет опубликовано к Дню города».
– Ура! Ура! Ура!
А спустя ещё несколько дней он держал в руках газету со своим стишком и именем на первой странице. Сердце трепетало.
Восторг! Вот она – слава!
С тех пор иногда домашние сочинения Марк стал писать стихом. Пятёрка была обеспечена. Более того, в следующем, восьмом классе удалось выиграть сначала городскую, а потом и областную олимпиаду сочинений на заданную тему.
На областной олимпиаде давались три темы. Из них Марк выбрал «Героизм в Великой Отечественной войне». Написал стихотворение о поединке человека с танком.
И через некоторое время поехал в столицу Украины город Киев уже на очную республиканскую олимпиаду сочинений.
Ощущение провинциального восьмиклассника, впервые, всего на пару дней попавшего в столицу республики: страшно, неуютно, неудобно. Всё огромно – улицы, площади, памятники, здания. Теряешься в пространстве.
Писали в аудитории Института учителей. Двадцать пять участников, по одному из каждой области Украины. Казалось, все, кроме Марка, выглядят так шикарно и все такие гордые и умные – куда уж ему до них.
На доске предложено опять три темы на выбор. Когда увидел, что одной из них была «Подвиги отцов – пример для нас», сразу понял, что нужно делать.
«Подвиги отцов» у него уже были – «Человек и танк» – сочинение, с которым он выиграл областную олимпиаду. Четырнадцать куплетов. Оставалось добавить «пример для нас».
Стоял прекрасный солнечный день, и таким же солнечным было настроение. Строчки ложились легко, едва успевая за мыслями. И вот что в итоге получилось:
Полдень. Клейкий пот прилип к рубашке,
Задремал пшеницы океан.
Синеглазый, с грудью нараспашку,
По тропе шагает мальчуган.
Зной сильней, но мальчик с новой силой
Ускоряет шаг, почти бежит,
Видя стройный тополь над могилой,
Что средь поля островком стоит.
Вот и тополь. Часовым бессменным,
Вытянувшись в струнку, он застыл.
Мальчик подошёл, встал на колено
И букет ромашек положил.
А потом задумался немного:
Как-то в День Победы в первый раз
У могилы той от часового
Вот какой услышал он рассказ.
Шла война. Зимою горстка наших
Залегла в овраге пред холмом.
Семь атак они отбили вражьих,
Много немцев не вернётся в дом.
Отдых на минуту, ведь, наверно,
Фрицы и в восьмой пойдут опять.
Сколько их осталось – неизвестно,
Да и разве стоит их считать?
Жаль, что передать мы не успеем:
«Враг задержан!» – каждый думал так.
Вдруг из-за холма железным зверем
Показался гитлеровский танк.
«Эх, совсем боеприпасов мало —
На отряд лишь несколько гранат.
Задержать во что бы то ни стало!» —
Как присягу, повторял солдат.
Паренёк чернявый с Украины,
Был всегда приветлив он и тих,
Но в бою с врагом страны любимой
Вдохновлял бесстрашием других.
Его доблесть командир заметил
И спросил, как друг, как старший брат:
«Сможешь?» – он не думая ответил:
«Да. Смогу, товарищ лейтенант».
Разложил на связки он гранаты,
Улыбнулся и… уполз в пургу,
В взятом в разведгруппе маскхалате
Скоро незаметен стал в снегу.
Приближался танк. За ним шагали
Группы автоматчиков. И там
В страшном, смертном бое повстречались
В миг последний человек и танк.
«Дом родной, любимую Маришу
Солнце, голубые города —
Неужели больше не увижу?
Не смогу увидеть никогда?»
Чёрный танк. Он парню показался
Весь в крови невинных, их слезах,
Ненавистью в сердце отозвался:
Красный танк стоял в его глазах.
Воин полз. Последний метр. Вдруг страшный
Взрыв немую тишину потряс!
С Украины паренёк отважный
Глубоко вздохнул. В последний раз…
Ураганом. Смерчем налетела
И, одной атакой смяв врагов,
Высоту взяла ударом смелым
Горсточка советских храбрецов.
Тот порыв горячий и единый,
Что поднял бойцов в неравный бой,
Ненавистью парня с Украины
Вёл вперед, к победе, за собой.
И теперь на поле, у могилы
Тополь встал: зелёный, свеж, лучист,
Стройный и красивый, сердцу милый,
Он стоит, как славы обелиск.
Зной уж спал. И ветерок игривый
В прятки с колосками заиграл.
Чуть заметный вдруг над спелой нивой
Мальчик дым внезапно увидал.
«Хлеб… Огонь…» – мелькнули мысли. Пулей
Полетел и вдруг на миг застыл:
Бледное пятно огня, окурок,
Человек, что вдаль уж уходил.
Но растерянность была недолгой,
Увеличив силу во сто крат,
Чтоб остановить огня прополку,
Бросился он рвать, топтать, сбивать.
Вспыхнула одежда, задыхался,
Но как в битве раненый орлан
На врага – так на огонь бросался,
Боль забыв, бесстрашный мальчуган.
И огонь не выдержал, поддался,
За собой оставив чёрный круг,
Он в агонии уж извивался,
Но не видел этого наш друг.
Потеряв сознанье, обожжённый,
Он лежал на поле золотом.
Тот же ветерок неугомонный,
То же солнце в небе голубом…
МИР, ПОБЕДЫ ДЕНЬ ПРИБЛИЗИЛ ВОИН.
ОТ ОГНЯ СПАС МАЛЬЧИК ТРУД ЛЮДСКОЙ.
ВИДИМ МЫ, ЧТО СЫН ОТЦА ДОСТОИН -
К ЦЕЛИ ШЁЛ ОН ВЕРНОЮ ТРОПОЙ.
ВОТ ТАКИМ БЫ ЖИТЬ, ТВОРИТЬ И СТРОИТЬ,
ПОБЕЖДАТЬ НЕПРАВДУ, ГОРЕ, СТРАХ.
В ЖИЗНИ – ТИХИЕ, В БОЮ – ГЕРОИ
БУДУТ ВЕЧНО В ЧЕСТНЫХ ЖИТЬ СЕРДЦАХ!
Ещё перед началом работы в аудиторию вошли два преподавателя и предупредили: как бы хорошо ни было написано сочинение, наличие грамматических ошибок автоматом сводит до нуля вероятность занять призовое место. А если они заметят, что кто-то подглядывает в словарь или разговаривает, тут же немедленно удалят.
Русский язык Марк знал неплохо, в основном благодаря множеству прочитанных книг, но блестящими знаниями похвастаться не мог. Часто, с головой уходя в содержание, спешил и делал ошибки. Так было и на сей раз. Обрадовавшись, что такая классная тема и что так легко приходят строчки, он совсем забыл о грамматике. Одна из наблюдающих учителей проходила по рядам, поглядывая в тетрадки пишущих школьников. Подойдя к Марку и увидев, что он пишет стихами, она остановилась и вместе с ним нырнула в сюжет, появляющийся на листах его тетради.
– Ты что, собираешься всё сочинение писать стихом? – прошептала она с удивлением.
– Да. Я и на предыдущих олимпиадах делал так же, – ответил он тоже шёпотом.
И тогда она, взяв его ручку, исправила все имеющиеся на тот момент и не замеченные им ошибки, начиная с первой страницы. В основном – запятые. Вот это была удача! И потом ещё несколько раз она подходила к нему кое-что поправляя в написанном.
Где-то через месяц после этого Марк был вызван в учительскую комнату в школе, и директор официально и торжественно вручил ему приз: часы-будильник «Слава» и солидный, красочно оформленный диплом за занятое первое место в республиканской олимпиаде сочинений.
…«Слава… Как давно это было… И было ли?» – думал Марк, лёжа на втором ярусе в своей продавленной железной койке.
Информация к неприятностям
Неприятности грянули, откуда их и не ждал.
Как-то на гильотину, где Марк работал, в перерыве привалили трое из его бригады: бригадир Толян, киргиз Омурбек и «семьянин» Омурбека, здоровенный мужик по кличке Гвоздь.
Двое последних с первых дней почему-то невзлюбили Марка, и отношения с ними были напряжёнными, на грани конфликта. В отличие от бригадира, с которым Марк ладил нормально.
Работы было много, и поэтому он, кивнув пришедшим, продолжал своё дело. И вдруг – противно-визгливый, перекрывающий шум гильотины голос Омурбека:
– Мужики, да всех этих юристов: ментов, следователей, прокуроров – мочить надо!
Сердце застучало громче ударов ножа гильотины, ритмично с лязгом опускавшегося на толстый лист железа. Марк сразу понял: выпад в его сторону. Но откуда они могли узнать? Три месяца всё было тихо.
– А тех юристов, кто попадает в зону, «петушить» всей бригадой, день и ночь! Не слезая, – не унимался Омурбек, сжигая Марка полным ненависти взглядом.
Собрав в кулак всю свою выдержку, Марк заставил себя не поворачивать голову в их сторону, продолжая усердно рубить металл. Он понимал: Омурбек, не называя его имени, ждёт, пока Марк ответит и ввяжется в конфликт. Выдаст себя.
А киргиз всё продолжал и продолжал свои проклятия и угрозы. Пять минут. Десять. Терпение на пределе. Обеими руками Марк старался держать себя, не сорваться. И вдруг:
– Приходят тут непонятно кто, падлы. Земляками-«пацанами» прикрываются… Это ещё «пацаны» про юриста не знают. А узнают – сами опустят мента. Без базара! – и Омурбек, не прекращая монолога, почти вплотную подступил к Марку, продолжавшему свою работу.
Смуглая и перекошенная злобой рожа уже в метре от лица Марка. На шею падают брызги его слюны.
В руку сама собой ныряет длинная и острая полоса железа из-под гильотины. Ещё миг – и Марк бы раскромсал эту ненавистную круглую харю. Но тут Толян, как почувствовав это, дёрнул Омурбека за руку:
– Завязывай, Омурбек. Перерыв закончился. На работу пора. Вечером добазарим.
Троица убралась. Марк никак не мог успокоиться, понимая – это только начало.
«Так, похоже, на этот раз я влип по-серьёзному по самые уши. И откуда он мог узнать? Неужели от начальника оперчасти? Но Омурбек в сексотах "кума" как будто бы не замечен. Хотя кто его знает? А не по заказу ли Пасюка, прокурора области, этот наезд? Столько времени тихо было. И, главное, ни к Солдату, ни к Луке с Кабаном не пойдёшь. Никто за "юриста" не впишется… – мысли рубили до боли в висках. – Мент, прокурор, судья, очевидно и адвокат, как объяснял Николай-"наседка", для них одинаковы. Это всё юристы, и по неписаному закону они однозначно должны быть опущены».
Вернувшись в барак, не успел раздеться, как его подозвал Толян.
– Смотри, Малыш, тут такое дело, – полушёпотом начал бригадир. – Омурбек случайно слышал разговор нашего отрядного с «кумом» («Значит, всё-таки "кум"!») о том, что ты был юристом. Ментом или прокурором, он не понял. Как для меня, ты хлопец правильный, но я на всю бригаду давить не смогу. Скажи мне, в натуре, ты мент, прокурор?
– Нет.
– И что мы будем делать? – задумался бригадир.
«Эх, пан или пропал», – мелькнуло в голове.
– Я знаю что. Зови сюда Омурбека да заодно и тех, кто ещё так думает, – решился Марк.
Через пять минут его, сидящего на нижней бригадирской койке вместе с Толяном, окружили и расселись вокруг пятеро мужиков во главе с Омурбеком. Глаза их сверкали, как у голодных волков, окруживших одинокую овцу.
– Омурбек, – негромко начал Марк, – ты сегодня на гильотине чирикал (завуалированное оскорбление: чирикают птицы, «петухи» – тоже птицы) про ментов, прокуроров и судей. Было?
– Ну… – с вызовом промычал Омурбек.
– А к чему ты это чирикал? Уж не предъяву ли ты сделать хочешь? А если предъяву, то кому, Омурбек? Может, мне? Так делай сейчас! При всех. Только ты же закон знаешь. Сделаешь предъяву, я у тебя спрошу: «А ты, Омурбек, за базар отвечаешь? А если отвечаешь, то чем: головой или задницей своей?» И услышав твой ответ, каким бы он ни был, я тебе скажу: «Нет, Омурбек, я не мент. Я не прокурор. И я не судья. И я за базар отвечаю. Отвечаю головой. Своей головой, Омурбек. А затем мне пришлют с воли мой приговор, где указано, кем я был по свободе. И он станет приговором тебе, урод. Только если я по этому приговору ответил свободой, то ты ответишь своей поганой задницей или своей жизнью! Ну так что, Омурбек, ты мне делаешь предъяву?! – поднимаясь с койки и нависая над Омурбеком, прорычал Марк.
В этот монолог он вложил всю силу и весь огонь отчаяния, которые смог отыскать в себе, понимая, что речь сейчас реально идёт о его жизни и смерти.
Смуглое лицо Омурбека, на которого обрушился Марк и который совершенно не ожидал такого нападения, сделалось белее мела. Губы его задрожали… Видно, представил себе картину расправы в случае, если правым окажется Марк.
– Да, Омурбек, и прежде, чем ты мне сделаешь предъяву я схожу позову сюда Солдата и его «семью». Чтоб было кому спросить с тебя, когда ты проотвечаешься. Лично у меня на твою задницу… не встанет… – И, резко развернувшись, Марк направился к двери, чтобы позвать Солдата.
– Стой, Малыш! – остановил его за руку Толян. – Что молчишь, Омурбек? Ты будешь предъяву делать?
Длинная пауза. Омурбек затравленно оглянулся, будто надеялся найти поддержку ещё от кого-то.
– Рожай, Омурбек! – уже со злостью нажал бригадир.
– Н-нет, не буду… – наконец выдавил из себя киргиз.
– Значит, базаря про ментов и прокуроров, ты не меня имел в виду? – повернулся к нему Марк. – Говори.
– Нет.
– А зачем базарил?
– Ну, я так, в общем…
– А если в общем, то за сегодняшний твой базар, Омурбек, с тебя дачка. Ты понял? Свою следующую передачу занесёшь нам. На всех, кто сейчас слышал наш базар. А мы её схаваем. Чтоб в следующий раз сначала думал, а потом пасть открывал. Всё правильно? – обратился Марк к окружающим.
– По делу, Малыш.
– Всё правильно…
– Всё путём… – обрадовались возможности поживиться за чужой счёт мужики.
– Ну и лады. По расходу.
Понимая, что на каждый роток не накинуть платок, Марк решил на следующий вечер встретиться с Лукой и Кабаном. И это ему удалось.
Очень осторожно, слово за слово, Марк рассказал им, что он не учитель истории, как представлялся в тюрьме, а адвокат. Рассказал им пару дел, по которым защищал николаевских ребят, о которых потом слышал, что в зоне они были в авторитете.
Кабан почесал голову, подумал и изрёк:
– Не боись, Малыш. Это раньше по понятиям любой юрист считался ментом. Сейчас времена другие. Да и зона – другая. Здесь беспредела больше, чем понятий. И ты ведь реально не мент, не прокурор и не судья! Если что, мы тебя отмажем. Да и Солдат в стороне не останется. Ты братве ничего плохого не делал. Так, Лука?
– Всё правильно, Кабан. Марко с нами в «семье» был. С нами тюремную пайку хавал. Косяков за ним не было. Мопассан к тому же, как говорит Солдат, ха-га-га… Всё путём, Малыш!
На том и расстались. Только дело на этом не закончилось. И продуктовую передачу Омурбека с сушёным инжиром попробовать им так и не обломилось.
Ночной гость
На следующий вечер Солдат пригласил Марка в свою бригаду почифирить. Горький чай из крепчайшей заварки – чифирь – никогда, кроме сердечной пляски, ничего у Марка не вызывал. Но отклонить приглашение было и невежливо, и недипломатично: не каждого «мужика» «путняки» позовут.
Турка, к его радости, не было, и за разговорами Марк не заметил, как выпил с Солдатом несколько чашек чифиря, закончив перед самым отбоем.
Улёгшись в свою постель и укрывшись одеялом, он слушал быстрый и гулкий стук своего «мотора», будто только что пробежал стометровку, и отчётливо понимал: сна – ни в одном глазу. Сон испарился вместе с выпитым чифирём.
«Ничего, – успокаивал себя, – полежу, поворочаюсь и засну».
Прошёл час, другой, третий. Вокруг все спали. Бессонница стала доставать (с раннего утра на работу), а храп спящего на нижней койке Толяна ещё более усиливал раздражение.
Обычно Марк проваливался в сон, не успев коснуться головой подушки, а просыпался утром от толчка бригадира: «Подъём, Малыш!» Поэтому в течение ночи он как бы улетал из барака.
Сейчас же он впервые бодрствовал и впервые «наслаждался» запахами немытых тел, грязной одежды, постоянным скрипом железных сетчатых матрасов, когда кто-то переворачивался во сне, и скребущим душу храпом с разных концов комнаты.
Мягко льющийся свет полной луны и раскидистая ветка берёзы, зловеще покачивающая листьями на фоне окна, создавали в комнате впечатление кинозала с картинкой чёрно-белого кино на экране.
Прошёл ещё час. Чтобы не слышать «симфонию» храпа, Марк, лёжа на правом боку, вынул из-под головы подушку и накрыл ею левое ухо, придерживая подушку рукой.
И в это время раздался громкий и резкий скрип железной сетки и шлепок об пол босых ног из противоположного угла барака. Кто-то встал. Сквозь полутьму, царившую в комнате, Марк увидел невысокую коренастую тёмную фигуру, увенчанную круглой, как шар, головой.
Зэк на цыпочках, крадучись, неслышными кошачьими шагами направлялся в его сторону. Ближе и ближе. Вот он вступил в бледную полоску света луны из окна, и в опущенной руке блеснул металл. Этот блеск больно полоснул по сердцу, хоть сам клинок был ещё в нескольких метрах от Марка.
В мозгу взорвалась сирена и ярким светом вспыхнула мигалка: «Омурбек. Неужели ко мне?»
То, что произошло дальше, не контролировалось рассудком.
Ещё миг – и Омурбек, осторожно поставив одну босую ногу на край койки Толяна, а другую – на край койки напротив, пружинисто взмыл над Марком и занёс руку с ножом, чтобы обрушиться сверху.
Но на мгновенье раньше, оторвав подушку от уха, Марк двумя руками толкнул её вперёд, погасив удар и отклонив руку бьющего в сторону, а левой ногой, всё так же лёжа, но подобравшись, изо всей силы пнул вверх, в открытую круглую рожу.
Клацнули зубы. Всхлип – и киргиз рухнул в проход между койками, не выпуская ножа из рук. При этом он нечаянно вспорол им кисть руки спящего внизу бригадира. Тот, коротко вскрикнув, вскочил с койки одновременно с Омурбеком, поднимающимся с пола.
Чувствуя острую боль и видя кровь, хлещущую из разрезанной руки, а прямо перед собой – киргиза с ножом и решив, что тот напал на него, Толян, не раздумывая, впечатал свой лоб в круглое лицо Омурбека, сломав ему нос, из которого фонтаном брызнула кровь. А Марк, соскочив на пол, пнул незадачливого убийцу ногой под рёбра так, что тот, пролетев несколько метров и выронив нож, растянулся на полу.
Проснулись все. И вместе с Марком наблюдали, как бригадир и его «семья» ногами превращают тело Омурбека в кровавое месиво. Никто не вмешивался. Ни Гвоздь, ни два других «семьянина» Омурбека. Пришлось вмешаться самому, иначе они забили бы того до смерти.
Наутро Омурбека увезли в больницу. В шестой отряд он уже не вернулся.
А когда вышел из больницы и попал в первый отряд, Кабан с Лукой, к тому времени в деталях осведомлённые о происшедшем, быстренько нашли предлог и «опустили» человека, пытавшегося тайком отнять жизнь у их «семьянина» по тюрьме.
А быть «петухом», неприкасаемым – реально хуже смерти. Лучше повеситься сразу. Сожаления Марк не испытал. В отличие от стресса. Отходил от него ещё несколько дней.
Свиданка
Заканчивался четвёртый месяц в зоне. Пришёл апрель, а с ним и долгожданное свидание с женой на трое суток.
Все эти месяцы и в тюрьме после суда, и в зоне письма от Леры белыми голубками как по расписанию дважды в неделю порхали в руки Марка, согревая тёплыми словами любви и нежности. Жена неизменно заканчивала их словами «хочу к тебе…», и душа таяла, растворяясь в предвкушении встречи.
Правда, в последнее время голубки что-то замедлили свой лёт. Эмоций в письмах стало поменьше, а слова «хочу к тебе…» растаяли под тёплым апрельским солнышком. Но Марк хоть и обратил внимание, но не зацикливался на этом, потому что Лера сообщила: она готовится ехать на свидание и уже взяла отгулы на работе, в детском саду.
И вот Марк, безуспешно пытаясь унять дрожь в предвкушении встречи, проходит контроль перед входом в заветную комнату свиданий.
Он представляет себе Леру такой, какой видел её в тюрьме пять месяцев назад. Невероятно красивой, нежной, переживающей, с ручейками слёз, струящихся из бархатно-карих глаз.
«Боже, она такая… Она так далека от того, что сейчас увидит: чёрные крылья тюремных ворот, грязный каменный забор с колючкой по верху. Услышит хриплый, жуткий лай собак и неотличимые от него команды ментов. И я – налысо стриженный скелет в зэковской робе. Такой чужой, такой страшный. Да она и обнять меня побоится…»
Рыжая тетрадка с ним – хочется похвастаться перед женой своими успехами в жанре эротической прозы. Контролёр, обыскивавший его, улыбается: «Твой роман, Мопассан, уже все по три раза перечитали…» – и разрешает пронести тетрадь.
Марк входит в комнату и сразу попадает в объятия своей (или… не своей?) Леры. Неизменно красивой, но… как же он от неё отвык. Другой макияж. Другой запах. Другой взгляд огромных карих глаз. Не прямой. Скользящий.
– Слушай, года не прошло, а ты так изменилась! С одной стороны, ещё красивей стала, хотя куда уже красивей, а с другой – я не могу понять, ты какая-то другая. Незнакомая.
– Ну вот и классно! Будешь ухаживать за незнакомой девушкой. Вам же, мужикам, только и подавай свеженькое. Давай, кавалер, вперёд, начинай, не тяни время, или забыл, как это делается? – отшучивалась жена.
Но Марку было не до шуток. Что-то воздушное, неуловимо-родное исчезло, куда-то делось. Растворилось в прошедших месяцах разлуки. То, без чего он не мог жить. То, что для него было важнее чем воздух!
И все последующие три дня Марк безуспешно пытался возродить чувство былой близости, что объединяла их в последние годы совместной жизни.
Внешне как будто всё было как и прежде: они говорили не умолкая. Читали его книжку. Перебрали всех знакомых и родственников.
А внутри… Даже лёжа на узкой панцирной койке, обнимая и лаская её, он чувствовал её неуловимую отстранённость.
Она как будто была с ним и в то же время – в другом месте.
И хоть никаких поводов Лера не давала: приехала на свидание, писала регулярно и все её письма дышали теплом, но, уже прощаясь, Марк в последнюю минуту вдруг неожиданно для самого себя брякнул:
– Лера, у нас с тобой всё в порядке? Я могу сидеть спокойно?
Чуть смешавшись, она отвернулась. Но потом вернула взгляд и ответила:
– Всё в порядке…
Мгновенное замешательство жены, как будто своим вопросом он задел больную струнку, гирей легло на сердце.
«Ничего, – успокаивал себя, – по следующему письму я пойму, стоит переживать или нет».
Через неделю пришло письмо. Оно показало: переживать не стоит.
Марк успокоился, выбросил плохие мысли из головы и затоптал в землю пробравшегося было в душу паучка ревности.
Затоптал и забыл. Тем более что вскоре развернулись события гораздо более драматичные, чем можно было себе представить.
Как организовать бунт
Марк быстро втянулся в работу рубщиком на гильотине. Конечно, творческой её не назовёшь, но и скучать не приходилось. Дневные задания и выполнялись, и перевыполнялись.
Однажды ночью он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Это был начальник производства Бекетов.
– Извини, Рубин, тут такое дело. Немного не дотягиваем план по капканам. Ты мог бы выйти сейчас поработать? На пару-тройку часов?
Ещё как следует не проснувшись, взглянул на тьму за окном, потом на Бекетова.
– Нет, ты, конечно, вправе отказаться. Заставить я тебя не могу. Могу только попросить. Ну так что? Уважишь? – настаивал тот.
– Хорошо, Семён Игнатович. Какой разговор? А кто меня проводит в промзону?
– Я провожу.
– Ладно. Я мигом.
Конечно, пахать ночью было непросто, так как потом дневную смену никто не отменял. Но доброе отношение Бекетова (одно «извини» чего стоит!) было важнее приказа. Ведь это как раз то, чего здесь больше всего не хватало Марку.
И так сложилось, что на протяжении последовавших двух месяцев не было недели, когда бы Бекетов не дёргал Марка ночью на работу, а тот никогда ему не отказывал.
Прекрасное летнее утро. Солнышко улыбается почти как на свободе. Перед построением бригады на завтрак Марк заметил, как «мужики» со всего отряда собрались вместе и что-то горячо обсуждают.
– Какие дела? – спросил у бригадира.
– Менты совсем оборзели. В ларьке сигареты продают только по три пачки на месяц. Да я сам полпачки в день выкуриваю. Больше терпеть не будем. Решено. Бунт! Ни на завтрак, ни на работу «мужики» не выйдут, – ответил Толян.
Через несколько минут все три бригады, кроме «пацанов», построились перед бараком. Стоят.
Офицер, начальник отряда, командует:
– В столовую марш!
Никто не сдвинулся с места.
– Вы что, оглохли?! Я сказал: в столовую марш!
Результат тот же.
– Что вы стоите? Хотите на работу опоздать?
Никакого движения. Взгляды упёрлись в землю.
– Это что, бунт? – взвизгнул офицер.
В ответ – молчание. Отрядный убежал, а через десять минут вернулся с начальником колонии и начальником оперчасти, сопровождаемыми десятком контролёров с пистолетами и дубинками.
– В чём дело? Почему не на завтраке? – не сумев скрыть волнение в голосе, спрашивает начальник колонии.
Все молчат. Как воды в рот набрали.
– Вы что, онемели? Языки в ж…у засунули? Хоть кто-нибудь есть, кто не боится свою пасть открыть? – заорал, брызжа слюной, подскочивший почти вплотную «кум».
Опять молчание. И дёрнул же чёрт…
– Люди возмущены тем, что в ларьке установили столь малую норму сигарет на месяц, – выйдя на шаг вперёд, спокойно сказал Марк, – получается две сигареты в день.
Ах, какой же свирепой радостью озарилось лицо «кума».
– Рубин?! Так вот кто организатор и зачинщик бунта! Ну да… – повернул он голову к начальнику колонии. – Я так сразу и подумал. Кто же ещё? Самый грамотный?! Мало тебе «пятёры» – «червончика» захотелось?! Это мы тебе быстро сорганизуем! – накручивая себя с каждым словом, орал начальник оперчасти.
– Давай, Малыш! Мочи ментов поганых! – вдруг загремел над головами зэков истошный крик Турка из открытого окна, откуда «пацаны» наблюдали за всем этим спектаклем.
«Ну, гад! Помог, называется», – пронеслось в голове у Марка, уже осознающего всю тяжесть рушившегося на него обвинения.
– Значит, так, – командирским голосом начал «кум», – всем бригадам… в столовую… ш-шагом мар-рш! – И… на глазах поражённого Марка «мужики», словно быки на бойню, понурив головы, послушно поплелись в сторону столовой.
– А тебе, Рубин, стоять! С нами пойдёшь. Будем оформлять на тебя материалы. Думаю, что в зоне ты спал последнюю ночь. Следующая тебя ждёт уже в тюрьме. Знаешь, надеюсь, сколько тебе за организацию беспорядков в местах лишения свободы к твоим пяти годкам добавят! Ты у нас, я вижу, шибко грамотный? Пошёл!
Несправедливость происходящего и осознание тяжести обвинения ввели Марка в ступор.
Ноги отказывались идти, но посыпавшиеся на него хлёсткие удары по рёбрам и спине дубинок контролёров, обступивших его плотным кольцом, заставили поспешить за «кумом».
Марка, как барана, пригнали в административное здание и закрыли в одной из комнат.
«Так что сидеть тебе для начала, сколько суд даст, а потом мы ещё что-нибудь придумаем», – прилетели из прошлого слова прокурора Херсонской области. Вспомнилось и предостережение Верноруба в момент окончания следствия: «У прокурора Пасюка – длинные руки: и в суде, и потом в колонии – где хочешь достанет».
«Вот идиотизм… Но какие доказательства они собираются представить? Я ведь ни с кем о бунте не говорил. Сам узнал от Толяна в последнюю минуту. Нет у них доказательств», – лихорадочно размышлял он, ожидая вызова на первый допрос. Но его долго не было.
«Ну наконец-то», – встрепенулся Марк, услышав звук открываемой двери. Это был сержант-контролёр, который водил его по отрядам читать эротический роман. Выглядел встревоженным.
– Там, Мопассан, на тебя дело шьют… – сделав круглые глаза, зачастил он. – Уже пятеро «козлов» показания дали. Ты, значит, всех подбил и на завтрак не идти, и на работу отказываться. Бастовать, короче. Организатор бунта. «Кум» им всё диктует, а сам аж светится. Руки потирает. Жалко мне тебя… В общем, держись, писатель!
Дверь за сержантом захлопнулась. Настроение ухнуло в пропасть, умом он понимал: «сшить» можно всё что угодно, а душа продолжала бунтовать. Бунтовать против внезапно рухнувшей на него беды, придавившей до земли: «Нет, на этот раз я просто так не сдамся. Поборемся. Ещё посмотрим, кто кого!» – накручивал себя Марк.
Но что он мог сейчас сделать? Оставалось только ждать.
«Получается, мои показания против свидетельских показаний пяти зэков. Ну и кому поверит суд? Чёрт, что ж придумать? – мысли сжигали мозг. – А ведь если б я мог привести на суд Толяна, Ивана, да и всю бригаду – мужики подтвердили бы, что я ни при чём. Но как? Кто позволит? И рыпнуться не дадут».
Марк оглядел покрашенные зелёной масляной краской обшарпанные стены убогой комнатки без окон, и его охватили те же чувства, что и в первый день тюрьмы. Отчаяние и безысходность.
«Карма… – мелькнуло в голове, и ещё: – Точно, как цыганка нагадала: "Многих людей от беды спасёшь, а вот себя уберечь не сумеешь". И первый раз не уберёг, и сейчас не светит. И цепей на мне нет, и дохнуть невозможно».
Часы текли со скоростью месяцев, а то и лет. За это время чего только не передумал. Сквозь глухие стены явственно проступали новый срок и колония строгого режима.
И только под вечер дверь наконец открылась. Сердце рухнуло в никуда. Он уже был готов увидеть отвратительную рожу начальника оперчасти. Ошибся. Это был всё тот же контролёр. Только на этот раз лицо его сияло.
– Подъём, арестант! – весело крикнул он. – Потопали на отряд. Амнистия тебе, Мопассан, ха-ха-ха! – Было видно, что он искренне радовался столь неожиданному финалу.
Ничего не понимая, Марк пошёл за ним.
– Вы знаете, что произошло? – спросил он сержанта, не допуская даже мысли, что «кум» сменил гнев на милость. – Можете сказать?
– Точно не знаю, но начальник производства Бекетов там у «хозяина» и «кума» такой скандал закатил! Потом они в ларёк все вместе ходили. Потом опять в кабинете «хозяина» орали. Не знаю. Мне приказано доставить тебя в отряд. Спроси у Бекетова сам.
В отряде Марка встретили как героя. Собрали «вольный» ужин из остатков передач, что у кого было. Подошли «мужики» из других бригад. И даже «пацаны» пожаловали. Они думали увидеть его избитого и замученного и были удивлены, узнав, что он весь день просидел в закрытой комнате.
И только Толян хитро улыбался. Когда все разошлись, он объяснил, что, оказавшись на промзоне, они вместе с Иваном сразу рванули к начальнику производства.
– Мы объяснили, что ты вообще не при делах и в нашем сговоре не участвовал. И что ты даже не куришь. Напомнили, что ты безотказно работал и днём и ночью. Просили от имени мужиков всего отряда помочь тебе. Он обещал подумать. А через полчаса мы видели, как он уходил из промзоны. Это он помог, сто пудов, его работа.
Конечно же, на следующий день Марк – весь внимание – слушал рассказ Семёна Бекетова.
– Когда твои дружки прибежали ко мне, я придумал план. Сначала пошёл в ларёк, где продают сигареты. Пообещал продавщице, а она ещё и моя соседка, духи «Москва» и договорился, что и как мы говорить будем. Потом пошёл к начальнику колонии, а там уже писаки из «козлов» под диктовку «кума» на тебя бумаги строчат. Предложил зэкам подождать в коридоре, а «хозяину» и «куму» говорю: «Не мог Рубин быть зачинщиком бунта». Они: «Это почему?» – «А потому, что он ещё вчера предупредил меня, что может быть бунт из-за сигарет, хоть сам не курит. И я пошёл в ларёк, где продавщица сказала, что это правда: что по вашему распоряжению продавать будут только по три пачки в месяц. И она это вам подтвердит. Пошли в ларёк!» Мы отправились в ларёк, и продавщица, не моргнув глазом, подтвердила всё, что я им говорил. Слово в слово. Вернувшись в кабинет, они ещё попытались настоять на своём. Но я им открытым текстом заявил: «Рубина я вам не отдам! Так, как он пашет на гильотине и днём и ночью, не пахал ещё никто за мои пятнадцать лет работы в вашей зоне. Я знаю, что он не виноват. И я докажу это на любом суде. Хоть на Верховном! Плюс – продавщица своих показаний не изменит. В отличие от ваших "свидетелей", которые в суде при хорошем у Рубина адвокате поплывут, как пить дать. А о том, чтоб у него был не просто хороший, а самый лучший адвокат, я позабочусь лично». Начальник оперчасти пытался было тявкнуть, что ты меня купил, но я намекнул на его уж слишком тёплые отношения с беспредельщиком Турком из вашего отряда («Так вот где собака зарыта! Вот от кого у Турка и деньги, и чай!»), и «кум» заткнулся. Короче, Марк, с тебя бутылка! На свободе, конечно, – улыбнулся Семён Игнатович, – да, и ещё, вот тебе мой совет: попытайся свалить, перевестись куда-нибудь из нашей зоны. Рано или поздно они тебя достанут. Слишком большой зуб на тебя и у «хозяина», и у «кума». Знаешь за что?
Марк кивнул. Благодарность за спасение и невозможность ответить тем же разрывали душу на куски.
«Бекетов, совершенно чужой человек, вольнонаёмный начальник производства, как в омут с головой ринулся в бой с начальниками зоны. Из-за кого? Из-за обыкновенного зэка, которые десятками приходят с этапом каждую неделю? Объяснений нет. Человеческая душа – неразрешимая загадка. И сколько же добра может совершить всего лишь одна душа! Такая, как у него…» – с теплом размышлял Марк, возвращаясь к себе на гильотину.
И конечно же, он первым делом обнял Толяна и Ивана, бросившихся на помощь в трудную минуту. К правильному человеку. Единственному, который мог помочь и сделал это. Дружба есть дружба! Что в джунглях, что на воле.
Перевод
Слова Бекетова о том, что надо постараться любым путём вырваться из этой зоны, Марк донёс до своего отца, попросив его сделать всё возможное для того, чтобы перевести его в такую же зону общего режима, расположенную в родном Дубенском районе. О ней он слышал ещё в годы юности. И отец сразу взялся за это дело.
Первая попытка не удалась – его просьба в адрес прокурора республики была отправлена тому же Пасюку и отклонена.
Но затем судьба случайно свела его с бывшим заместителем начальника Дубенской колонии, которому он сшил отличные ботинки и который составил ему ходатайство и помог попасть на приём к министру МВД Украины.
Перечислив в ходатайстве боевые заслуги отца, прошедшего с боями всю Европу и закончившего войну в Австрии, мамы, прослужившей всю войну в госпиталях медсестрой, а также их многочисленные болезни, он обосновал невозможность родителей ездить так далеко на свидания и попросил перевести сына в Дубенскую зону.
И тут фортуна снова повернулась лицом, подарив министру МВД в день приёма хорошее настроение и расположение к отцу Марка, такому же фронтовику, как он сам. Они долго вспоминали военные годы, и расчувствовавшийся министр тут же наложил на ходатайство резолюцию: «Перевод разрешаю».
Сам перевод произошёл так стремительно, что Марк даже не успел попрощаться с теми, кто стали ему в джунглях настоящими друзьями. В разгар рабочего дня за ним на промзону пришёл контролёр и неожиданно повёл на выход. Марк шёл за ним, лихорадочно соображая, какую ещё ловушку приготовил ему «кум».
И уже перед самым КПП контролёр сказал:
– Ну что, Рубин, покидаешь ты нас. Переводят тебя в Дубны. Да ещё и как срочно. Видно, длинная «рука» у тебя в министерстве. На депеше о переводе пометка: «Перевести срочно. На контроле министра МВД».
Марк даже не успел обрадоваться. Вихрь мыслей закружился в голове: «С ребятами, с Бекетовым не попрощался. Не поблагодарил. Сколько дней или месяцев буду идти по этапу в новую зону? Когда смогу сообщить Лере о переводе? Когда удастся получить с ней свидание? Встречу ли знакомых из Дубен? Какая там зона? Хуже или лучше Херсонской? Как меня там примут? Тут-то уже хоть есть определённый статус…»
И вновь перед ним, как бескрайнее поле, расстилалась неизвестность.
Она не была однозначной. «В любом случае я должен выжить. Ради семьи. Ради себя. Выжить во что бы то ни стало!» – мелькнула мысль, когда он ставил ногу на подножку поезда, уносившего его в сторону родного дома…