И вот – тень Ивана-то Грозного тут.
«Беги, тебя девки несчастные ждут!»
Вот голос отца, умершего рано:
– Послушай, Алеша, ступай. —
Тут охрана…
Какая охрана? Тот парень с ружьем?
– Устал я сегодня. – Вор, сад, водоем.
И гонится змей за Алешей злосчастным,
На змее – Иван, царь-король
распрекрасный,
Включай же мотор! Что ты делаешь,
вор?
И в киоскершу стреляет в упор
Ружье. Не Алешки? Поди докажи.
А рядом китайцы пошли на ножи.
На Воробьевых горах было дело.
Вода подступала, Параша не смела
Уж выйти из дома. Утонет? – Спросила,
Ребенком владела уж тайная сила:
Она, хоть родителей уж осуждала
За жизнь свою, матери все рассказала.
– Убийца он, гад! – Он вообще-то
не хмурый,
Как вы… – Ты, конечно, последняя дура!
Что было? Да все. Он копеечек дал.
– Сегодня? – Отправил меня на вокзал,
Они собираются там. Наводненье,
Река помешала. – Приходит в волненье
Стихия. – Я дома. – Пойдешь ли куда?
– А к дому уже подступает вода.
Дом где-то, в Москве или так,
под Москвою
(иль Питером?). Грозен Иван.
Под конвоем
Алешу ведут. Куда? Да под суд.
За опий в машине, за тормоз на шине,
За груз шоколадок, не проданный Зине —
В киоске, обменянный у китаезы,
Что опий отдал ему. – Леш, несерьезно.
Покайся, раскайся и все расскажи.
А Зинку убили. Мавр тонет во лжи.
И морем ревет уже каждая речка,
А дома Параша катает колечко —
Яйцо. Тучи. Дождь. И гаданье:
Что будет? И слышит с небес указанье:
– Иди и ребенка спасай. Мужа нет,
Ведь скоро посадят на 10 уж лет.
– Мне страшно рассказывать, что было
дальше.
В три дня суд. И в щепки разбилась
Параша.
Жизнь вдрызг, на куски. И житье,
как шитье,
Отняли ребенка суды у нее.
– Не мать ты! А так, аферистка, воровка!
Общественность-публика смотрит сурово
На мать потаскушки. Мужик не тонул
В машине. И Ольгу пустили ко дну.
В детдом. Сутенеры ходили в детдом,
Нашли и девчонку. И это содом
Российский. И вот уже солнце сияет
В октябрьские дни. И дурак собирает
Рассказ, но сюжет не украден. Таков
Наш мир – это сборище дураков,
Тюремщиков, шлюх и несчетных девиц,
Ментов, королей, что лицами ниц,
Как в Зазеркалье. Сказать собиралась
Я что? А читателю тема понравилась?
Наверное, нет. На то и поэт,
Чтоб «язвы чахоточных» вымыть немного.
Пора в путь-дорогу. Прасковье – привет
От Маши Жигловой. Закончен ответ
Мой Пушкину. Знаете, кони летают,
А грозы, как розы, господь убирает.
И эти крылатые кони в Москве
В Большой утащили, где шастают две
Нимфетки – балета и оперы – мерно.
А Пушкин? Поэт ведь ответил примерно
Так: что Зоилу? Ему – красота.
Клеветникам же грозит пустота.
И пули летели. И кони летали.
И Ольга находится в этом подвале —
Борделе. Ее малолеткой зовут.
Двенадцать-тринадцать, и все было тут
Спокойно до этого наводненья.
На этом прощаюсь. Не жди привиденья
Поэта, потомок. К тебе не придут,
Тебя не найдут. А тебя – поведут
Домой. Не сегодня. Лет через двадцать —
Известность. Надо немного стараться
Сегодня за славу. Кипучий привет
Народный – не завтра. А времени —
нет.
Город Вавилон
Из города виден город.
Тот город был под водой,
Подле станции «Горе»…
Город был золотой.
Маленький, беленький город,
Где ели один лук
С черным хлебом Егоры
И Маши; пришли вдруг
В город на мертвом лике
Устья реки Вавилон:
Вы слышали тонкие крики
Рожденных младенцев в нем?
Мы курили раза три
В день папиросы две.
Рассмотри да разотри
Весь табак в Москве.
Весь табак отсюда был.
Дело-то табак.
Погубил – не погубил
Душу мне табак.
Выслали на выселки,
Есть, видать, кому.
«И за что он лысенький?» —
Говорят ему.
В Вавилоне-городе,
У пяти углов,
Получу по морде я,
Оля Bichenckoff.
В том городе подлунном,
Где гробы, жил кадет.
Женился самый юный
И получил билет
Он белый на войну-то.
Красотка родила,
В день города «капутом»
Младенца назвала.
Ей теперь куда идти?
Муж-то денег не принес.
С нею мне не по пути,
А соседи врут донос.
Город был на выселках.
Выселены мы.
В Вавилоне выслали
Дворянок до зимы.
Куда боярыни пойдут
Зимой, и кто за ними?
Купались в проруби. Зовут
Их парижанки «нимфами».
А нимфы ходят с нимбами
Под руку, пьют стрижи.
Мы «ястребов» обнимем ли?
Ты ручку покажи.
Цыганки ей гадали,
Трясли плечами те,
Кто прятался в подвале
И клялся красоте
Небесной. «Поэтесса,
Как руку держишь ты?»
Детей не будет вместо
Последней красоты
Стиха, не будет мужа
До гробовой доски.
Скажи, а кто-то нужен
В спасенье от тоски?
Дворянка погадала,
Унынье позови.
Ей показалось мало.
В спасенье от любви
Она стихи писала.
– Писательница, чай!
И браунинг сызмала,
Мой Лацис, получай.
Авось, когда пристрелят,
Стихи не пропадут.
И в белые метели
Цыгане не пойдут.
Пойдут-пойдут цыгане,
Что бедную свели
С ума, свои обманы
Похоронить в земли.
Бедняжка, что ты пишешь?
Ты человечек, да,
На прянике. Но дышишь
Упорно, как всегда.
В Москве, у Вавилонии,
Не мил был белый свет.
Высоцкий пел: «Лимония».
Я: «Сколько дали лет?»
А в Вавилоне-городе
У сорока углов
Опять получим в морду мы,
Поручик Иванов.
А мой поручик ряженый
Нарядный был такой,
И китель-то нагрáжденный,
И кортик под рукой.
Фамилия – Романов,
А кличка – Иванов.
От этих русских пьянок он
Остался без орлов.
Поручик ведь Романов,
Он русского царя
Не предал, как боярыни,
Что по Москве паря́т.
Он пишет буквы с черточкой,
Дефис или тире?
Плоды не с червоточинкой
Упали на заре
17-го года.
А гвардия белей
Лица того юрода,
Что все зовут Андрей.
А Ксения-то, Ксения,
Молясь на небесах
За русское Спасение,
Уж взвесит на весах
Поручика Романова.
На Красну Горку гордая
Красавица, спеша,
Не выйдет замуж. Спорами,
Ни разу не спеша,
Апостол Петр не встретит нас.
А где апостол Петр?
Где водка, там и царский квас.
Мой друг – глаза протер?
Там нету края нового,
И где он, этот день
Полковника сурового?
И тень через плетень
На рай уже не падает.
И ангел пролетел,
Конечно. И не радует,
Что жизнь одна, предел.
И решка падает как яблоко.
Орлы – на гербе краденом.
Россия, жди, пока-пока
Придет еще и жадина —
Народ какой-нибудь.
Он без национального —
Он гот, он серб, поляк,
Хорват, еврей, ты не забудь
Татарского начальника…
И в спину мне: будь-будь.
Черный свет
Пришла, увы мне, осень на дворы.
Исчезло солнце, как улыбка бога.
Рассыпались зеленые ковры
И черной стала пешая дорога.
Крошится снег. Светило из светил,
Луна сегодня с тучею играла.
Вам показалось, милый мой, не мало,
Когда Вас в 37 Дантес убил?
Теперь – о небе. Там и солнца нет,
Мир на земле. А я – в сквозной квартире.
Все так же брякает Аполло все на лире,
И я не знаю, есть ли белый свет.
Пасхальные гусельки
За рекою едем,
За водою едем,
В ресторан с медведем
И за водкой едем.
А за водою – Эдем.
Пасха Божия – ни с кем.
Некого любити —
Душу погубити.
Суждено любити ли?
Всё – Христос в обители…
Пасха, Пасха,
Пасха, здравствуй!
Красная Пасха,
Старое село.
Белая ночь ли?
И правда рассвело.
На Пасху 2015 года, 12 апреля 2015 года
«У святой Матроны Московской…»
У святой Матроны Московской
Золотая иголка в гробу.
Мне опять улыбается Бродский,
Мне опять начертают судьбу.
Голосистая стая пичужек
На Распутина похоронах.
Ты простужен, испуган, лачужен —
Ты мой быт бытия, как монах.
Мона Лиза, Пьеро, Бертолуччи:
– Не молитва ли большевика
Атеизм? Ты немного подкручен
Влево, быт мой, и пехом строка.
Праздник за карточной игрой
А под собором Нотр-Дам
Считаю я в колоде дам,
А рядом – шулера
И мой отец, и сын-Телец,
И мачеха, и наконец
Всё кончено вчера.
Все проигрались в пух и прах,
Я путал годы, путал масть,
Я пил вино и женщин всласть
Любил. А ты – играл, играл.
Органчик пел и пел.
И Бах, и Моцарт, и вино
На свете не были давно,