Костные пластины в голове рыбы, чешуя и плавники склонили мисс Латимер к мысли, что это ганоидная рыба, возможно, представитель двоякодышащих. Но как это проверить? Она надеялась, что я ей помогу. Мисс Латимер просила препаратора на всякий случай сохранить все что можно; он так и поступил. Но к 27 декабря внутренности пришли в такое состояние, что она, не получив от меня ответа, уступила настояниям чучельщика, который предлагал их уничтожить. Мисс Латимер вспоминает, что когда она, поборов свою застенчивость, пришла к председателю правления музея — ныне покойному доктору Брюс-Бейсу, — чтобы рассказать о необычной рыбе, он только посмеялся над ее догадками, окончательно добив ее словами: «Вам все гадкие утята кажутся лебедями». Но если она уж очень настаивает, то он подпишет разрешение сделать чучело. Ведь этого вполне достаточно?
Возможно, бесстрастность моего изложения кое-кого удивит. Но поверьте, что возиться в жаркий день с большой вонючей рыбой — далеко не приятное и не легкое дело. Это адская работа, тем более для женщины. К величайшему счастью, мисс Латимер не была обычной женщиной. По собственному опыту я отлично могу судить, как много она сделала тогда и сколько трудностей преодолела, не встречая нигде поддержки, вдохновляемая только присущим ей горением души. Мое восхищение и уважение к ней неизменно. Настоящий ученый не может не восхищаться ею. Только чутье мисс Латимер, подсказавшее ей, что речь идет о чем-то очень ценном, а также сила воли и решимость спасли этот экземпляр; менее настойчивый человек отступил бы.
На следующее утро после прибытия удивительной рыбы мисс Латимер написала мне письмо, приложив свою зарисовку и описание. Она и не подозревала, каковы будут последствия. Их можно сравнить с атомным взрывом, даже с двумя атомными взрывами, потому что целакант дважды дал толчок волнам, которые обошли весь свет. Впрочем, эти волны не улеглись и по сей день.
Глава 4Удивительнее, чем вымысел
На берегу Книснинской лагуны, в нескольких километрах от моря, у нас есть дом с лабораторией. Здесь я не только занимаюсь рыбной ловлей, но регулярно провожу исследования чрезвычайно богатой и разнообразной ихтиофауны обширного эстуария. Это исключительно интересный водоем, обладающий многими уникальными чертами.
В декабре 1938 года мы уехали из Грейамстауна в Книсну. Я прихварывал; к новому году мое здоровье все еще не наладилось.
Днем 3 января 1939 года один из наших друзей привез нам из города большую пачку почты, преимущественно рождественские и новогодние поздравления. Мы разобрали почту и сели читать каждый свои письма. Среди моих писем, посвященных, как всегда, преимущественно экзаменам и рыбам, оказалось и письмо со штампом Ист-Лондонского музея — я сразу узнал почерк мисс Латимер. Первая страничка носила характер обычной просьбы помочь с определением. Я перевернул листок и увидел рисунок. Странно… Не похоже ни на одну рыбу наших морей… Вообще ни на одну известную мне рыбу. Скорее, нечто вроде ящерицы. Вдруг у меня в мозгу будто взорвалась бомба: из-за письма и наброска, как на экране возникло видение обитателей древних морей, рыб, которые давно не существуют, которые жили в отдаленном прошлом и известны нам лишь по ископаемым остаткам, окаменелостям. «Не сходи с ума!» — строго приказал я себе. Однако чувства спорили со здравым смыслом; я не сводил глаз с зарисовки, пытаясь увидеть больше того, что в ней было на самом деле. Ураган нахлынувших мыслей и чувств заслонил от меня все остальное. Внезапно кто-то произнес мое имя, далеко-далеко, потом снова, уже ближе и громче, настойчивее… Это была моя жена. Она тревожно глядела на меня через стол, и так же тревожно смотрела ее мать, сидевшая рядом с ней.
С удивлением я обнаружил, что стою. Жена рассказывала после, что, погруженная в чтение своего письма, она вдруг ощутила беспокойство, подняла глаза и увидела: я стою с листком бумаги и в оцепенении гляжу на него. Свет падал из-за моей спины, и сквозь тонкую бумагу просвечивало изображение рыбы.
Бога ради, что случилось? — спросила она.
Я очнулся, еще раз посмотрел на письмо и набросок и медленно произнес:
Это от мисс Латимер. Если только я не спятил, она обнаружила нечто из ряда вон выходящее. Не сочтите меня помешанным, но очень похоже, что это древняя рыба, которую все считают вымершей много миллионов лет назад!
Жена вспоминает, как она подумала: уж не хватил ли меня солнечный удар. Я ведь всегда так тщательно взвешивал свои слова, а тут вдруг такое заявление! Я передал ей письмо. Обе женщины прочли первую страницу и стали рассматривать набросок. Тем временем я, отложив все прочие письма, пытался осмыслить, что же это будет, если мое предположение окажется правильным.
Рыбы далекого прошлого всегда занимали мое воображение, и вот я перебираю их в уме — на что похожа эта? Зарисовка мисс Латимер была довольно небрежной и, вероятно, не очень точно соответствовала оригиналу. Она, конечно, что-то исказила, но ведь не выдумала же она этот хвост, эту чешую, эти полуплавники-полулапы! И в то же время моя догадка казалась до такой степени невероятной, что здравый смысл настойчиво призывал меня выкинуть ее из головы.
Мне даже страшно стало. Страшно при мысли о том, что будет, если моя догадка окажется верной; и в то же время я слишком хорошо представлял себя, в каком положении окажусь, если определю одно, а окажется совсем другое. По одному лишь наброску еще нельзя выносить окончательного суждения, нужно видеть оригинал. А значит — отправиться в Ист-Лондон. Но в тот момент это меня никак не устраивало. Я был назначен экзаменатором в университете и просил слать мне все материалы в Книсну. Мой долг — закончить эту работу в определенный срок; если я уеду сейчас, то, почти наверное, не выполню своих обязательств. Правда, есть альтернатива: находку пришлют мне… В тот момент я до того растерялся, что не думал ни о размерах рыбы — полтора метра, ни о дате поимки; все мои мысли были заняты ее опознанием. Неужели сбылось странное предчувствие, которое всегда мной владело?
Я почему-то всегда был убежден, что мне предначертано открыть какое-нибудь совершенно необычное животное. Какое именно, я не представлял себе, но постепенно утвердился в мысли, что это будет морской змей или что-нибудь в этом роде. Я так свыкся с этой идеей, что она в какой-то мере подготовила мое сознание к той фантастической возможности, которая теперь вдруг возникла. И, несмотря на все возражения моего здравого смысла, я упорно в очень приблизительном рисунке, сделанном к тому же не ихтиологом, старался найти тот ответ, которого мне так хотелось.
Снова заговорила жена. Мы обвенчались всего девять месяцев назад, я был намного старше ее, и она постоянно открывала что-то новое для себя в моем прошлом.
Я не знала, что ты занимался ископаемыми рыбами, — сказала она.
Я рассказал ей о своих «вылазках» в эту область.
Почему ты думаешь, что эта одна из тех рыб? — продолжала она.
Прежде всего — хвост. Насколько я знаю, на свете не осталось ни одной рыбы с таким хвостом. Он типичен главным образом для ранних представителей группы, известной под названием кистеперых. А чешуя, плавники, костные пластины головы? Все указывает на то же!
Жена и ее мать внимательно рассматривали набросок, отмечая указанные мною детали. Затем жена снова обратилась к первой странице и вдруг воскликнула:
— А ты обратил внимание, когда написано письмо?
Она подала его мне.
Боже мой, 23 декабря! А сегодня 3 января, прошло одиннадцать дней!
Вот письмо:
«Ист-Лондон, Южная Африка. 23 декабря 1938 года.
Уважаемый доктор Смит!
Вчера мне пришлось ознакомиться с совершенно необычной рыбой. Мне сообщил о ней капитан рыболовного траулера, я немедленно отправилась на судно и, осмотрев ее, поспешила доставить нашему препаратору. Однако сначала я сделала очень приблизительную зарисовку. Надеюсь, Вы сможете помочь мне определить эту рыбу.
Она покрыта мощной чешуей, настоящей броней, плавники напоминают конечности и покрыты чешуей до самой оторочки из кожных лучей. Каждый луч колючего спинного плавника покрыт маленькими белыми шипами. Смотрите набросок красными чернилами.
Я была бы чрезвычайно благодарна, если бы Вы сообщили мне свое мнение, хотя отлично понимаю, как трудно заключить что-либо на основании такого описания.
Желаю Вам всего лучшего.
Искренне Ваша
М. Кортенэ-Латимер».
Как я уже говорил, в то время Ист-Лондонский музей был очень беден и не располагал почти никаким оборудованием. Он был своего рода Золушкой среди музеев Южной Африки, и руководила им молодая женщина, тоже «Золушка». Что произошло с рыбой за эти одиннадцать дней? В письме сказано, что ее передали препаратору. Но ведь никто явно не подозревал, что это сенсационнейшая находка! И конечно же они не сохранили внутренностей. Сейчас лето — мясо и внутренности давно сгнили… А может быть, жабры и какие-нибудь части скелета, пусть даже зарытые в землю вместе со всем остальным, еще удастся найти? Надо действовать и действовать быстро.
От Книсны до Ист-Лондона 560 километров. В 1938 году дороги были в ужасном состоянии, телефонная связь тоже не могла сравниться с сегодняшней. Переговорить с другим городом — целая проблема. На то, чтобы связаться, уходило очень много времени, слышимость была отвратительной. Книсна всегда была фактически изолирована от внешнего мира. Письмо из Ист-Лондона шло не меньше шести дней!
Поблизости от нашего дома была лавка с телефоном… Час дня, с почты мне ответили, что сегодня не могут обещать разговор с Ист-Лондоном. Может быть, до пяти пасов, когда закрывается музей, связь- будет, а может быть, и нет; дома у мисс Латимер телефона не было.
Забавно вспоминать, как реагировали на почте и в лавке. Ист-Лондон! Звонить в такую даль! После ленча я пошел в поселок Книсну и, как только открылась почта, отправил следующую телеграмму:
«Чрезвычайно важно сохранить скелет и жабры описанной рыбы».