Или известным типом.
Несмотря на ослабевшие колени, я полна решимости вывернуться из стальной хватки, но… мне просто не дают шанса.
Твердые сухие губы прижимаются к моим, а бесстыжие ладони оглаживают мой проклятый обтягон от бедра до груди. Жесткое тело зажимает меня, позволяя прочувствовать даже сквозь одежду, насколько оно мускулистое.
Пользуясь моей растерянностью, язык вторгается в рот и начинает хозяйничать, и я бы не сказала, что мне неприятно. Более того, Герман знает, что делает, и против воли спина выгибается ему навстречу, руки ложатся ему на плечи, и я отвечаю на поцелуй.
Я ведь не делаю ничего плохого, правда?
Просто хочу понять, так ли он хорош…
— Мать? — как сквозь вату, слышу я голос Алки. — Мне надо срочно с тобой переговорить…
Что? Поговорить?
Я выплываю из этого дурмана, и обнаруживаю, что мои руки уже под футболкой Бергмана, который трется об меня пахом. Осознав, что происходит, я охреневаю не по-детски.
Это еще что за веерное отключение мозга?
— Я на минутку, — вру хриплым шепотом я Герману, не спешащему выпускать меня из загребущих лап, вольготно устроившихся на моей попе.
Нехотя он отодвигается лишь на чуть-чуть, и я выскальзываю из плена.
Алка хватает меня за руку и тащит в сторону гардероба, где уже виднеется Анька в компании того самого бугая.
— Ты была так увлечена, — подкалывает Медведева. — Что я была уже не уверена, что мы куда-то едем.
— Вирус Бергмана. Не обращай внимания, валим и очень быстро, — пыхчу я. — Это вообще что такое? Я просила тебя забрать Аню у мужика. Что он тут делает?
— Она не забиралась. Поэтому мужик едет с нами.
— Ой, ну ладно, — сую номерки гардеробщице. — Кто-нибудь вызвал такси?
— Я, — басит Анькин аксессуар.
И то хлеб, хоть полезный оказался.
Спешно запахивая пальто на ходу, я устремляюсь за новым членом команды.
Уже в дверях, чувствуя, что на меня кто-то пристально смотрит, инстинктивно оборачиваюсь и встречаю сердитый взгляд Германа, которому пройти ко мне не позволяет пьяная компания. Этот взгляд говорит мне, что мы еще обязательно встретимся.
Глава 7. Планы и их крушение
Сидим с Алкой на ее кухне и пожираем «волшебные» бутербродики, ибо не те уже наши годы, чтобы ложиться спать, не закусив выпитое шампанское. Это лет пять назад, я после вечеринки могла принять дома душ по-быстренькому и отправиться на работу.
А сейчас я поумнела. Сначала бутер, потом снять боевой раскрас, чтоб с утра не выглядеть как потаскумбрия, и только потом можно закладывать бренное тело в кровать.
— На жопе отложится, — с каким-то зловещим удовлетворением отмечает Алка вгрызаясь в багет с сыром и колбасой.
— Как пить дать, — соглашаюсь я, прицеливаясь к сальцу. — Неправильно мы потусили. Анька вон на задницу свою нашла кавалера, а я сало. Сжечь ведьму!
Алка хмыкает:
— Тебе грех жаловаться, ты на свою задницу Бергмана словила.
— Ой, не напоминай… — морщусь я, вспоминая свое родео. — Нечистая попутала.
— Ну молиться тебя не тянуло — это точно, — ржет язва.
— Да там вообще ни одной мысли. Я от себя в шоке, как потерпевшая в него вцепилась. Нимфоманка на пенсии, блин.
— Ну… — задумывается Медведева. — Он не выглядел угнетенным. Я думаю, сегодня ночью он тебе подумает не раз.
— Это если он не подцепил прям сразу какую-нибудь малолетку. Ты видела, как там парочка кобылиц на него пялились голодными глазами?
— Ревнуешь? — хитро стреляет в меня глазами Алка.
— Кого? — тут же взвиваюсь я. — Этого кобеля? Мне мама все про него рассказала. Я еще и в светской хронике покопалась. Роза Моисеевна внуков от него будет ждать очень долго. Раз до сих пор ни одна от него не смогла залететь, значит, воробей стреляный. А по-другому его за жабры не взять. Мне от мужика вообще другое надо.
Медведева закатывается:
— Ты в образ нитакуси вошла и выйти не можешь? Чего тебе такого особенного от мужика надо.
— В идеале? Чтоб не бесил, — обреченно вздыхаю я. — А Бергман бесит. Да все они меня бесят, поэтому я умерила аппетиты, и просто ищу покорного спутника на эту чертову свадьбу.
— Ну, если покорного… Дай объявление на тематическом сайте: «Ищу раба».
— Волчица ты… — ворчу я. — Дай еще колбасы.
— Слушай, но если все мужики тебя бесят без исключения, то бери Бергмана. Он хотя бы внешне ого-го, и лобзались вы с ним так, что я покраснела.
— Чего врешь-то? От тебя фиг дождешься. Покраснела она. Мне, мать, уже не двадцать, не двадцать пять и не тридцать…
— Тебе тридцать и два месяца, — поправляет меня Алка.
— Не душни, — фыркаю я. — Все ты поняла. Нету во мне уже нездорового оптимизма, идиотских надежд и разрушительных иллюзий. В двадцать я бы на Бергамана сделала стойку и, закусив подол, понеслась бы на амбразуру, заслонять его пушку своим телом…
— А там прям пушка? — заинтересовывается Медведева.
— Что надо там ствол, — припоминаю я, что в меня там упиралось. — А сейчас у меня кора на мозге толще, и я отдаю себе отчет, что этот хрен мне не по зубам. Могила горбатого справа, как говорится. А то втрескаться в такого, а потом читать в светской хронике уже про своего мужика, что его видели с очередной моделькой или студенткой… Увольте. Да и я не его формат.
— По-моему сегодняшний вечер показал, что ты в его вкусе. Не жалеешь, что устроила дурацкий маскарад?
— Ты знаешь, нет. Счастливым концом все равно не пахнет, а так хоть есть над чем поржать.
— Ну один конец ты могла бы осчастливить, — пошлит Медведева.
— Некогда мне, до свадьбы пять недель. Надо найти жертву. Ленчика оставим на крайний случай.
— А Артемьев?
— Это еще более крайний случай. Он в любой момент со своей стервой помирится, и я в последнюю минуту останусь у разбитого корыта. Ладно, погребла я домой, — я неохотно отлепляюсь от прекрасного стула, ставшего мне за последний час практически родным.
— Не останешься?
— Нет. Завтра выходной, хочу прочувствовать наконец, что это такое. Спать буду до упора. Из последних сил.
— А потом?
— Какое потом? — искренне удивляюсь я. — Потом надо будет готовиться ко сну. Это же ВЫХОДНОЙ!
И мне почти удается выполнить свой план.
Проснувшись ближе к полудню, я благодарю бога, что я пока бездетна и могу позволить себе нихрена не делать. Шляюсь по квартире с пучком на голове и в полосатом махровом халате, отжатом у отца лет семь назад, и нахожусь в совершенно расслабленном состоянии.
Телефонный звонок застает меня в благости с чашкой кофе, в которую я бухнула еще коньяку. Так я его пить не могу, когда им пахнет кофе, самое то.
— Левина, — вяло брякаю в трубку тоном «чтоб вы все там сдохли».
— Слышь, Кабалье, разговор есть.
Я с недоумением смотрю на трубку. Это что за гопота? У меня какое-то дежавю, и я вспоминаю, что с таким же чувством я уже смотрела на телефон вчера, когда звонил Бергман.
Черт, я не внесла его в черный список.
— Надо спеть? — мрачно интересуюсь я.
— Помилуй меня, помолчи. Я тут подумал. Ноги у тебя ничего, если тебя умыть, причесать, накрасить, сойдешь для сельской местности…
Я охреневаю от таких комплиментов.
— Вы все-таки будете свататься? — спрашиваю я. Ну а чего? Раз я такая завидная невеста.
Герман заходится кашлем.
— Ни за что! У меня есть к тебе деловое предложение. Очень выгодное.
— Я отдам свой цветок только единственному, — гундю я в трубку, опасаясь, что кофе с глотком пойдет у меня носом.
— Твоя икебана из сухостоя меня не прельщает. Я серьезно. Есть разговор.
Хм. Не, хамло, конечно, офигеннейшее, но меня начинает раздирать любопытство.
Бергман сам звонит, добровольно. И чего-то от меня хочет. Что ж там такое?
Блин, вот жопой чую. Не надо мне с ним ни о чем разговаривать, но я ж помру от любопытства, если не узнаю ничего.
— Ты там преставилась уже, что ли? — ворчит Герман.
Господи, прости рабу свою за слабость.
— Через три часа в буфете филармонии буду.
— Только оденься поприличнее.
— Обязательно, — обещаю я и кладу трубку.
Уж я тебя порадую.
Глава 8. Заговор
Бергман в буфете филармонии выглядит… охренительно.
Он еще не видит меня и не знает, что я тоже поразительна, а вот я на него успеваю попялиться и заценить.
Скучающий красивый мужик, похожий на дорогую тачку или элитного скакуна. Точно. «Жеребец» ему подходит больше всего. Бергман сидит у окна за нелепым маленьким столиком, накрытым клетчатой скатертью, и с неизбывной тоской смотрит на улицу.
Ждет родименький.
А какая-то мадам уже поедает его глазами. Я-то, блин, ее понимаю. Иногда ходишь по улицам и задаешься вопросом: «Али перевелись богатыри на земле русской?». А тут вон. Почти два метра, плечи широкие, морда суровая, пальцы длинные, значит, и … э… ну короче, наверняка, одаренный мужик. Часы опять же. Сазу видно, у него на шубку деньги найдутся.
Понимать-то я бабу понимаю, но вот мне такого не надо. С хворостиной такого не упасешь, ринется на молодые луга, как пить дать. Не в моем возрасте бегать по чужим койкам, чтоб вернуть загулявшего козла.
А Бергман — козел. Породистый, но козел.
Нам бабам это, конечно, в самое сердечко. Однако, в тридцать лет и два месяца я уже понимаю, что перевоспитать такого невозможно.
Ладно, девственницы, ваш выход.
Чтоб Герману сюрприз не испортить, захожу со спины.
И меня на секунду выбивает из колеи его парфюм, напоминающий мне о том, что мы с ним вчера вытворяли в баре. И так меня злит, что зачетный самец совершенно для меня бесполезен, что я беспощадно хлопаю его сзади по плечу.
Над отдать должное Бергману: вздрагивает он не сразу, а только когда поворачивается ко мне. Округлившиеся глаза и слегка побледневшее лицо становятся мне наградой.
На лице его явно читаются сомнения в том, что мне вообще стоит что-либо предлагать.