Посмотрите, какой ушлый гусь. И ведь его план может сработать! Как это я сама не додумалась? Моя тактика проигрывает его стратегии. Мелко плаваю, недалеко мыслю. Гера прям себе путь к свободе расчищает уверенно.
Бергман же, услышав мой вопрос, заметно оживляется.
— Сережки? Браслет? Гарнитур? — перечисляет он, вглядываясь в мое размалеванное под путану лицо, в надежде уловить момент, когда моя алчность будет удовлетворена.
— Это все материальное, — завожу я свою пластинку.
— А чего тебе нематериального надо? Душу мою, что ли? — злится Герман.
— Не совсем, — вздыхаю я. — Мне нужно тело…
Герман бледнеет и наливает себе еще коньяка.
— Мы так не договаривались, — его решительности можно позавидовать.
Ишь ты, а вчера так резво ухватился за мою грудь.
— Так мы только начали, — пожимаю я плечами. — Сейчас договоримся.
Лицо Бергмана вытягивается от таких неприкрытых домогательств. Пф-ф, небось, если какая писюха начнет шарить у него ниже ремня, он заднюю давать не будет.
— Эм… Яна… — пытается он вразумить меня. — Ваш… э… цветок достоин лучшего, я на него не претендую. Я не люблю кактусы и гербарий даже по отдельности, а уж все вместе…
— Моя невинность останется при мне, это даже не обсуждается! — я укоризненно смотрю на Германа взглядом матери настоятельницы женского монастыря. Герман выдыхает.
— Почки и прочий ливер не продаю, — облегченно бурчит он.
— Мне нужен комплект органов, но во временное пользование. Неужели вы думаете, что только вы страдаете от неуместного внимания родственников или, хуже того, противоположного пола.
Все. Кажется, я выбила почву у него из-под ног. Теперь можно договариваться.
— Тебя одолевает противоположный пол? — неверным голосом проговаривает Герман, как будто ослышался.
— Не так, чтобы очень, — честно отвечаю я. — Но несколько назойливых мужчин проходу не дают.
— Надо брать, — искренне советует Бергман. — Пока не передумали.
Ах ты, зараза ювелирская!
— Мой выбор еще впереди, но так вышло, что я приглашена на свадьбу, где жених, увидев меня, может бросить невесту у алтаря, так сказать…
— Невеста — ты? — уточняет Герман, не моргая.
— Нет. Но мне желательно быть не одной, нужен кто-то, кто хотя бы отдаленно будет похож на мой идеал, чтобы жених не решил, что у него есть шанс. Вы, конечно, в отличие от жениха, очень далеки от эталона, — тяну я, — но что поделать.
— И каков этот идеал? — дернув щекой, спрашивает Бергман.
Я достаю телефон, нахожу фотографию бывшего и предъявляю на строгий суд.
Бывший, как ему и полагается, выглядит как мокрая мечта.
Ясен пень, я бы не стала его увековечивать, когда он шарахался по квартире в носках и трусах. Так что Димка выглядит впечатляюще.
— Я просто обязан уточнить, не выдаешь ли ты желаемое за действительное?
— Увы, нет, — скорбно отвечаю я. — Жених ко мне тяготеет.
Герман, видимо, задетый за живое, задается резонным вопросом:
— И чем же это я хуже вот этого?
— Он — поэт!
— Да что ты говоришь? — поражается Бергман.
— Да, он написал мне великолепные, хоть и непристойные стихи! — и я тут же принимаюсь декламировать: — У тебя между ног раскаленный меч, у меня между ног — пламя…
Герман закашливается, поперхнувшись коньяком.
— Да, пожалуй, я как-нибудь по старинке буду яйца катить.
— Вы определенно не романтик, — соглашаюсь я, у меня уже скулы сводит от попыток не засмеяться. — Я вне поля вашего поражения.
— Меня это устраивает. И давай на «ты». Если договоримся, пригодится.
— Если вы согласны… ты согласен на мои условия, почему бы и нет.
— Не сказать, чтоб я был в восторге, но справедливо. Только надо что-то делать с твоей внешностью. Как, прости господи, с такими ногами ты докатилась до этого… — взгляд Германа мечется от брошки до пуделиных кудельков и к фуксии.
— Я, так и быть, пойду на встречу и надену что-нибудь молодежное…
— Нет! — Бергман даже голос повышает. — Нет! Я сам!
— Наденешь что-то молодежное? — приподнимаю я брови.
— Я сам тебя переодену! Мне надо только прийти в себя, составить договор, а там я попробую сделать из тебя человека. Хотя бы на эти два месяца.
— Договор?
— Ну, конечно! Все пропишем в деталях, чтобы ни одна сторона не нарушила.
— Ладно, давай накидаем пункты пока…
И пока мы упоенно собачимся, Герман пересаживается все ближе и ближе ко мне. Минут через десять я ловлю его на том, что он принюхивается.
— Что ты делаешь? — возмущаюсь я, потому что против воли у меня от этого бегут мурашки.
— Раздражают твои духи. Ты не пробовала великолепную классику? «Красная Москва» тебе очень пойдет, — сварливо огрызается Бергман, застигнутый за подозрительным поведением.
— Пиши в договор, и буду перед каждой встречей брызгаться именно ей.
Догадываясь, что я его троллю, он, сузив глаза, разглядывает мое лицо. А может, пытается угадать, какую мордочку можно на нем нарисовать, чтобы не вздрагивать. Впрочем, его взгляд приковывается к губам. Кажется, кого-то перестает пугать фуксия, потому что взгляд Бергмана подергивается опасной дымкой.
Надо вписать в договор, чтобы он не садился так близко без нужды, не нюхал меня и пялился на губы так, что их начинает покалывать.
Разумеется, я эти пункты не внесла.
И зря.
Глава 11. На грани провала
Несколько дней от Бергмана ни слуху, ни духу.
Я даже уже начинаю волноваться, что он передумал.
Разумеется, я переживаю не потому, что больше не увижу эту наглую, хамскую, самодовольную, породистую морду с красивыми серыми глазами… Вот, нет!
Просто Герман — удачный выход из моей ситуации. И только.
А сама напоминать ему о нашей договоренности не хочу, эдак у меня корона с головы упадет. Жирно ему будет. Хотя телефончик я все-таки сохранила, и пару раз на нервах даже вызывала его из записной книжки, но на дозвон так и не нажала.
Ничего. И на моей улице перевернется грузовик с мороженным. Отольются кошке мышкины слезки. Нервничать он меня заставляет!
Однако, когда Бергман наконец всплывает на моем горизонте, достойно я ему ответить не могу, ибо лежу на массажном столе в состоянии полного благодушия и расслабленности. Потрясающий массажист, которого мне посоветовала Анька, сотворил чудо, и я чувствую себя тряпочкой. Хорошо отутюженной, наглаженной и довольной тряпочкой. Это уже второй сеанс, обязательно приду еще.
— Левина, — едва ворочая языком блею я в трубку, лежа под горячим полотенцем.
— Ты там дрыхнешь, что ли, спящая царевна?
— Весь гроб, мерзавцы, раскачали, но целовать — не целовали…
Я бы не возражала, если бы сейчас не надо было вставать и куда-то идти, а можно было бы вздремнуть часа четыре прямо на столе…
— Ты напилась? — после небольшой паузы, связанной с осмысливанием сути стиха, уточняет Бергман.
— Нет. Я отдалась сильным крепким мужским рукам, — сознаюсь я. — Это был глубокий подробный… массаж.
В моем голосе слышится восторженно-утомленное придыхание.
— Яна, если ты пошла во все тяжкие, я за это ответственность нести не собираюсь, — склочничает Гера.
Господи, какую он там ответственность собрался брать? Я ему, что, в подоле маленького массажиста принесу?
— Какая стремительная трансформация: от спящей царевны до падшей женщины, — бормочу я, видимо, в слух.
— У нее было семь богатырей, и прежде, чем качать ее в гробу, они ее туда и загнали. Помни об этом и блюди себя, как полагается! — нудит внезапно выискавшийся адепт высокой морали.
— Все-таки есть еще богатыри на земле русской, — мечтательно говорю я, представляя себе почему-то семь австралийских пожарников с прошлогоднего календаря, который я отказываюсь снимать вот уже девять месяцев.
Хрен с ними с датами, главное — эстетика, я считаю.
Я и так после расставания с Димкой веду себя как монашка, надо бы уже кого-нибудь прижать к комиссарскому телу.
— Левина, тебе нельзя богатырей, — рявкает Герман.
— Откуда такие ограничения? — вяло удивляюсь я. — Ты вообще зачем звонишь? Испортить мне все удовольствие?
Мое уютное уединение в полутьме среди горящих ароматических свечей нарушает заглянувший ко мне обладатель божественных рук:
— Кто говорит об удовольствии? — весело переспрашивает он. — Сегодня ты стонала громче.
— Левина, срочно покинь бордель! — ярится Бергман. — У нас с тобой сделка на носу!
— Я не могу срочно, я голая. Отстань.
Сердитое сопение в трубку.
— Небось этому хмырю ты песни не пела.
— Не могла, он сделал все, чтоб у меня слов не было. Давай уже ближе к делу, чего тебе понадобилось? — вздыхаю я.
Все же у Бергмана талант обламывать кайф, он своим брюзжанием прямо-таки вырывает меня из блаженства.
— Нам надо встретиться и утвердить условия сделки. Договор я составил.
— Это срочно? — ною я.
— Нет. Да! — меняет свою точку зрения Герман. — У мамы день рождения в субботу. Тебе там быть обязательно. До этого надо тебя облагородить и обкатать легенду.
Агент Яна ноль-ноль-семь абсолютно никуда не хочет, но остаться без кавалера на Димкину свадьбу я не готова.
— Ну хорошо… Я освобожусь часа через два, — прикидываю я, сколько мне времени понадобится, чтобы перевоплотиться в мечту поэта.
— Я за тобой заеду. В восемь часов будь готова.
— Да, херр Бергман…
— Почему мне сейчас кажется, что ты говоришь не на немецком? — палит меня он.
— Потому что все мужчины только и думают о своем половом органе, — наставительно вещаю я. — Мы обязательно сделаем из вас интеллигентного человека.
— Ой, все! — не выдерживает Герман. — Жди меня в восемь. На всякий случай напоминаю, что интеллигентная барышня — это барышня со сдвинутыми ногами. Надень свой лучший костюм цвета брюшка блохи, возьми пяльцы и сиди. Одна!
А Бергман начитанный. Только где я ему брюшко блохи-то найду?
Ничего, я еще ни разу не прогадала с нарядом.