Маленький отряд из пяти человек встал в круг на палубе и приготовился к отражению нападения.
– Что вы делаете? – капитан откашлялся и плюнул за борт. – Вас может спасти только сдержанность. Что ваши браунинги против их пушек? Делайте, что я говорю, иного выхода у вас нет!
Генерал бросил на капитана презрительный взгляд, горделиво мотнул головой и, обернувшись к офицерам, приказал:
– Спуститесь в каюту и ждите. А вы, мессир! – он обернулся к капитану. – На вас будет наша кровь.
Большевистские миноносцы стремительно приближались. Уже были различимы красные флаги и угрюмые лица матросов на палубах. Четыре сторожевых корабля окружили шхуну, а с одного, подошедшего вплотную, перебросили трап. По нему на палубу шхуны тотчас же сбежало полтора десятка матросов во главе с комиссаром.
Комиссар был одет в военную форму без знаков отличия. Напомаженный, точно столичный франт, он имел вид необыкновенный для этих диких мест.
– Брат! – воскликнул комиссар.
– Брат! – откликнулся капитан.
Они обнялись.
– Я слышал, будто у тебя почтенный груз, – комиссар в упор уставился на Алмазова. – Его высокопревосходительство генерал Гришин-Алмазов. Собственной персоной! Бывший военный министр Сибирского правительства! Бывший комендант Одессы! Проездом из Новочеркасска в Омск! Прошу заметить, – он отвесил генералу низкий поклон и, не выпрямляясь, продолжил: – С экстренной корреспонденцией!
Матросы с миноносца, окружившие генерала, взорвались дружным хохотом.
– Сдавайте корреспонденцию, генерал!
Алмазов беспомощно оглянулся и вздрогнул, осознав бессилие предотвратить неизбежность. У входа в кубрик, за спиной матросов, стояли офицеры охраны. Алмазов отпрянул в сторону, и в тот же миг прогремел первый залп. Началась беспорядочная пальба. Через минуту все было кончено. Залитая кровью жертв перестрелки палуба стала багряной.
Комиссар стоял против Алмазова и сверлил его налитыми кровью сузившимися глазами.
– Давай корреспонденцию, генерал! А не то мы тебя живо на рею…
Он не договорил. Алмазов порывистым движением оттолкнул стоявшего сбоку матроса и сбежал в кубрик. Он проклинал себя за беспечность и доверие капитану. Единственной его мыслью было уничтожить, любой ценой уничтожить письмо Деникина…
– Когда началась стрельба, я стоял чуть поодаль, за рубкой. К несчастью, механизм браунинга заело и мне пришлось стать беспомощным свидетелем гибели товарищей. Выйдя из оцепенения, я прыгнул за борт. В воде я слышал несколько выстрелов за спиной. Но пули меня не задели, и, выждав, я всплыл под кормой одного из миноносцев. Там я скрывался, время от времени набирая воздух, до тех пор, пока флотилия не пошла к Александровску. Я же затемно достиг берега, переночевал у рыбака-казаха, разжился у него провизией и на следующее же утро тронулся в путь.
– Ясно. Но не все. Что вез ваш отряд Колчаку? Вы обмолвились о некой корреспонденции. Что в ней содержалось?
– Это секретная информация. Об этом знал только генерал Алмазов, царствие ему небесное.
– Значит вы полагаете, что генерал мертв?
– Думаю, да. Ведь иначе б… кто его знает. Во всяком случае, несравненно предпочтительнее умереть, чем оказаться в большевистском плену. Такому, господин ротмистр, не позавидуешь.
– Э, нет, господин почтмейстер, не спешите. Вы не ответили на мой вопрос. А без исчерпывающего ответа наше сотрудничество представляется невероятным. Подозревать вас в измене у меня нет оснований, но как мы вас подобрали в поле, так и отпустим. До ближайших разъездов генерала Улагая верст сто.
Минин встал и направился к выходу.
– Постойте. Вы понимаете, что это тайна, что на карте судьба всего Белого движения?
– Понимаю, – парировал Минин.
– Мы везли Колчаку письмо генерала Деникина с планом на летнюю кампанию. По нему Добровольческая армия и войска верховного правителя должны соединиться на Волге между Царицыном и Саратовом, а затем двинуться на Москву. Этот план согласован с Юденичем, Миллером и союзниками. Подробностей я не знаю, – Глебов беспомощно развел руками и откинулся на спинку кушетки.
– То есть речь шла об объединении усилий всех белых армий и союзных войск?
– Да.
– И этот план в руках большевиков?! Грандиозно! Глебов! – Минин ухватил поручика за ворот и поднял над кушеткой. – Зачем ты выжил?! Кому теперь нужна твоя жизнь?! Почему ты не уничтожил это письмо? Я спрашиваю! – Минин тряхнул поручика в воздухе и бросил на кушетку, отчего несчастный Глебов жалостливо застонал. – Так… так… идти на Александровск бессмысленно… семь дней да три… нет. Поздно.
Размашистым шагом Минин вышел на крыльцо, впустив в душную хату свежесть степной ночи.
– Микола! Казаки! По коням! Идем в Новочеркасск. Иван, возьми с собой двух братов, заночуйте здесь с поручиком, а поутру за нами. Да поживей! И с поручика этого глаз не спускать, да чтоб живым доставили. Головой отвечать будете. Все. По коням!
Глава вторая, в которой происходит явление героя
Нет, не пала Русь в 1917 году. Прибитая и изнасилованная, она, ворча и обливаясь кровью, поднималась. Пожары бунтов на окраинах империи к весне 1919 года зарделись призывным знаменем борьбы. Из руин над Россией поднимался Белый архипелаг.
С первых дней 1919 года большевистский Реввоенсовет и командование красных армий на юге страны сосредоточили главный удар на донецком направлении. Бронштейн-Троцкий взывал с трибуны: «Пролетарьят, вперед, – на борьбу за советский уголь! В Донецком бассейне зарыт великий клад, от которого зависит наше процветание!» Обладая десятикратным численным перевесом, большевистское командование к концу марта потеснило обескровленные добровольческие части. Но в начале апреля с Кубани прибыли первые эшелоны конницы…
Во втором этаже особняка дирекции шахтерского городка горел океан свечей. Наполненная офицерами зала гудела сотнями голосов. Официанты разносили пенящееся шампанское в звонком горном хрустале. Грянул оркестр. В залу, держась под руки с кавалерами, входили барышни. Дворец залило волной ночной весенней прохлады и легкого дурмана светской беспечности.
Генерал Шкуро с помпой праздновал возвращение своей дивизии из рейда по тылам 13-й советской армии. Во внутреннем дворе особняка бесформенной громадой высились трофеи удачного похода. В вестибюле гостей встречали раздосадованные, озлобленные лица пленников-коммунистов. Публика была в восторге. Юные девушки, чистые создания, били беспомощных комиссаров шашками, услужливо поднесенными отважными кавалерами. С приходом сумерек во внутренний двор толпой, с гиканьем и неистовым воем, ринулись казаки дивизии Шкуро и принялись растаскивать добро, хватая кто что может и спеша убраться подальше от своих сотоварищей. Русь зверела.
Генерал Май-Маевский произнес тост в честь победителя. Шкуро величаво качнул гривой русых волос и опрокинул чарку. Казаки крикнули «Любо!», и вечер начался.
В небольшой комнате, в третьем этаже, служившей некогда местом расположения заводской канцелярии и потому обильно заставленной письменными столами и табуретами, укрылись трое.
Пожилой капитан с редкой серебряной проседью на широких скулах разлил водку в чашки, торжественно вытянулся во фронт и произнес:
– Господа, выпьем за Добровольческую армию, борющуюся за счастье народа, пускай даже сам народ не понимает своего счастья!
Они выпили. Капитан сел, пригладил бороду и начал одну из тех бесед, что так часто ведутся на привале после тяжелого, но успешного боя. Они принялись обсуждать трофеи, подвиги товарищей, подняли тост за не вернувшихся из лихого налета и наконец добрались до политики, до отношения с союзниками и обсуждения достоинств девочек из заведения Шмуля Осадчего.
Собеседники капитана были офицерами-кубанцами. Молодцеватые и горячие, они гордились своим бравым вождем генералом Шкуро и красочно расписывали его подвиги на Тереке и во время последнего рейда.
– А вы знаете, господа, – после очередного тоста начал капитан, – преинтересную историю должен я вам рассказать. В группу генерала Мая входит Самурский полк, он занимает позиции недалеко отсюда, на правом берегу Донца. Так командир этого полка, его фамилия Зетлинг, но мы промеж себя зовем его Шрам, дал бы вашему Шкуро табака понюхать. Вот герой! Помнится, в марте, когда вас здесь еще и близко не было, а в полку под ружьем стояло две сотни человек, к станции подошел большевистский бронепоезд и давай расстреливать казармы в упор. Ну, все в панике. Я сам залег за насыпью и ни гу-гу. Пулеметы строчат, ядра рвутся! Хуже, чем в пятнадцатом году, а отвечать нечем. Так наш Шрам с двумя юнкерами выкатил пушку и давай гасить по поезду прямой наводкой. Так его, разэтак! Сперва подбил паровоз и сбил артиллерию. Тут наши оживились и в штыки пошли, а большевики, ясное дело, наутек. Вот так, братцы! Будь у нашего Шрама конная дивизия, он бы до Москвы в два счета! Надо думать, Петра и Павла уже б в Первопрестольной встречали.
– А почему его Шрамом зовут? – поинтересовался есаул.
– О, это темная история. Говорят, будто в Питере в семнадцатом ему рассекли лицо. По слухам, – капитан понизил голос и наклонился к своим собеседникам, – он там был посланником Корнилова и готовил восстание. Но Третий конный до города не дошел, и все дело провалилось. Теперь вот воюем. Ну, давай, братцы, за Шрама!
– Любо!
– Казакам любы герои!
Тем временем, пока особняк заводоуправления утопал в благоухании вина и духов, пока звенела мазурка и шептал вальс, пока с внутреннего двора растаскивали последнее добро, на крутой берег Донца поднималась печальная процессия. Во главе ее шел казачий офицер, за ним следовали пленные комиссары и коммунисты с заломленными за спиной руками, и замыкал шествие взвод пехоты. Пленников вывели к обрыву, построили в шеренгу, зажгли факелы и закрепили их на кольях. Вперед выступил офицер. Он зачитал приговор, развернулся лицом к фронту, вскинул руку и одновременно с командой «Пли!» опустил ее.