и «1 Мая» красивый,
и поезд зовёт вперёд.
Но приходят какие-то люди
и говорят: «Война!»
Там где-то война, и тем детям
не до здорового сна.
— Война, не война, я знаю, —
ты отмахнулся от них, —
Вот зарплату свою считаю,
не деньги это, а смех.
Люди, смешные люди,
не раздражайте меня,
на работу иду! Я знаю,
что там где-то идёт война.
Мимо война прокатилась,
мимо и люди прошли.
Я в него не влюбилась.
Время выдохнуло: «Хорошо!»
Мы за дело брались смело
и рубили сгоряча,
мы на дело шли и пели:
— Мало, мало сургуча! —
как лукавыми руками
мы печати ставили,
ничего не забывая,
на тот свет отправили:
господа и господина,
человека серого,
мать, жену, своего сына,
пешехода смелого.
Ничего не говоря:
— Мало, мало сургуча! —
думочку ковали,
но о том не знали,
что «омега» и «альфа» вздыхают,
сургучом небеса пытают:
— Печать на Землю, печать на Луну,
печать на Вселенную да не одну!
Печать за печатью … плачет природа.
«Альфа» с «омегой» гуляя по броду:
— И зачем же ты с вечной душой
заглянула в «рай» наш земной?
— Родилась, — я вздохнула.
— Печать на тебе, ты дура,
пей свой чай и смотри,
как капают сургучи
на Вселенные и на планеты,
да пиши свои рифмы про это!
Ребёнок войны, не знающий мира,
плачет по нём рапира.
Сам ребёнок с рожденья не плакал,
а как подрос, так не жалко
стало ему умирающих лиц.
— Победу даёшь! — кричит.
Ребёнок войны, он знает,
что в мире всё сложно
и что умрёт он возможно,
но род его должен выжить
и победить. Бесстыжий
смеётся кто-то на небе:
— Твой род — просто небыль,
и небыль — род твоего врага
(и так протяжно) ха-ха!
Но ребёнку войны недосуг
глаза пялить в небо,
ребёнок войны привык
думать только о хлебе.
Но он хлеб
и у матери не попросит:
знает, если есть хлеб,
мать отломит ему. Не бросит.
Ребёнок войны
не хотел потерять отца, но теряет.
И у врага ребёнок войны
своего отца почти не узнает,
и так же хлеба не просит,
а лишь про победу спросит
у своей почерневшей матери,
та заплачет. Тратили
друг на друга снаряды враги:
— Беги, ребёнок войны, беги!
И ребёнок войны наконец-то заплачет:
бежать то некуда, значит,
Родина — это ловушка.
— Игрушки взрослых, игрушки! —
хохочет кто-то на небе.
Ребёнок шепчет: «Я небыль.»
Дети ложились рядами,
детей складывали в ряды.
— Да кто о них будет помнить,
кому они на фиг нужны? —
вечность, громкая вечность
хохотала где-то вдали.
Детей складывали рядами —
земле они точно нужны.
И мы заведомо знали:
рожая, смертей уже жди.
Года за годами катились.
Дети гибли всегда.
Как-то так получилось:
о них лишь помнит вода.
Вода ведь всё перемелет,
вода, она всё перетрёт
посчитает потери,
миллиард-другой унесёт!
«Коие в коих веках,
не рожали бы вы детей,
дети павшие — это веки
их родных матерей!»
Но не слушали мы тех криков,
а рожали детей назло.
Глянь-ка в небо. Это не «МиГи»,
а сыновей крыло!
Даже если тебя пугает эта тёмная Русь.
Неважно! Есть сильная сила, я за неё держусь,
я за неё цепляюсь и шепчу: «Отомстим
за матерей, за убогих, за детей отстоим!»
Конечно, тебя пугает наша мрачная Русь.
Но есть неведома сила, я за неё берусь:
порубаю в капусту, пущу на ветер и дым,
твержу: «Мы ни пяди, ни пяди не отдадим!»
На грани, на грани терпения и сама несчастная Русь.
Но окидывая просторы: «Я тобой, мать, горжусь!»
Стоит ли воину Света
разговаривать с воином Тьмы?
Говорю, говорю. Нет ответа.
Да пропадом пропади!
Пропадала я и пропала.
Не пытайтесь меня искать.
Много ль прошло или мало,
но вот я пришла опять.
И снова я воин Света,
ищущий воинов Тьмы.
Говорю, говорю. Нет ответа.
Да пропадом пропади!
Пропадом пропадаю,
никто не ищет меня.
Стих за стихом слагаю,
как будто душа ушла.
Радушные стрелы амура
колют суровую бровь.
Кипела злость, закипела
на уже новых врагов!
Если б не было воинов света,
не было б воинов тьмы,
просто хозяином где-то
ходил б господин Пурги.
И не думая, что он варвар,
его ласково звали бы Зверь
и не было б крови напрасной:
что ни сдыхала б — то тварь!
Эх, не было б воинов Света,
любили бы воинов Тьмы:
и рождались б на свете
лишь господа Пурги!
Быть воином — тяжкое бремя,
тебе каждый плюнет в лицо:
«Это дурное дело —
слыть на живца ловцом!»
Да пущай стоят ваши церкви!
Во дворцах пусть элита гудит.
Не первая я, не последняя,
кому «Уходя уходи!»
скажут, поклон отвесят,
скажут, камнём побьют.
Кого-то с толпы повесят.
Да что же я делаю тут?
Какое счастье жить на свете,
какая радость — песни петь!
Нет, не плясали наши дети,
им очень тягостно терпеть
все эти пушки и снаряды
да золотые ордена:
с боёв вернувшихся — награды.
А впрочем, всё слова, слова.
Не станет поле огородом,
а выйдет поле голяком
и закружится хороводом:
от мелких пулек сквозняком.
Ну вот, теперь поём мы песни:
«Какое счастье — не сгореть,
какая радость жить на свете
и войны наши все терпеть!»
Умирали партизаны
и кивали головой:
— Что-то будет, но не с нами,
а с тобой, с тобой, с тобой!
Уходила осень в небо.
Наконец-то я сдалась
и как высохшая верба,
вслед за ними погналась:
— Молодые партизаны,
подождите вы меня!
Что-то будет, но не с нами,
я ведь тоже умерла.
Уходила осень в небо.
Что-то было на земле:
нет, не расцветала верба,
люди жили, как во сне.
Зачем вам, мальчики, море;
зачем вам, мальчики, лес?
Зачем к вам, мальчики, в души
чёрт мохнатый полез,
как залез, так толкает
на дурно бытиё:
видишь, с неба моргает
демон — чёрно крыло.
Зачем вам, мальчики, море;
зачем вам, мальчики, лес?
В море тонут, там горе,
в лесу пожары. Небес
вам, мальчики, что ли мало,
неужто мало дождя?
Где б я ни была, встречала:
везде хоронят меня.
Маленькие девочки —
папины и мамины белочки,
вырастая, уже не плачут,
не плачут, а это значит,
что смерти они не боятся,
бравадой своей кичатся.
Кичатся, а может, знают,
что навсегда умирают
лишь животные души;
а те, которые лучше
на небеса улетают,
но мамы об этом не знают.
Эх, маленькой, маленькой девочке
на колготки б по стрелочке
и бегом на свидание
(мамино разочарование)!
А смерти б тому не боятся,
кому не с кем обняться,
кому уже не рожать —
старым бабам, как ять!
Ой да у нас смерть в глазах,
нам бояться нечего.
Ой да у нас смерть в глазах,
от рождения,
потому что нет у нас
дней рождения
и Нового года.
У нас ровная всё время погода:
снегопад, снегопад, снегопад
до самой до старости.
И ни в печали, ни в радости
дни, как годы, впустую тянулись.
И вот мы все оглянулись
на пороге новой беды,
где взбешённые с голоду псы
когти на нас уже точат!
Я скажу тебе, себе и дочам:
главное, голодных псов не бояться,
а глядя им в глаза, улыбаться!
И их смерть в глазищах красных наших
сделает нас ещё краше,
а когда из глаз она выпрыгнет,
то последнее слово выкрикнут
псы взбешённые да голодные:
ни себе, ни белу свету неугодные!
Ой да у нас смерть в глазах,
нам бояться нечего.
Ой да у нас смерть в глазах,
от рождения,
потому что нет у нас
дней рождения
и Нового года.
У нас ровная всё время погода.
Раз собрался на войну — иди,
а с собой хоть палку, но бери!
Коль пошёл на войну, так навсегда:
«Не провожай меня даже родня».
Раз собрался на войну — иди,
и душу, идучи, свою не береди,
пригодится тебе твоя душа:
бить руками и ногами чужака!
Не мозоль глазами белый свет,
его, вроде бы, уже и нет.
Без причины не заплачет и жена:
что ей плакать? Похоронка ж не пришла.
На войну отправился — иди,
сердцем только громко не стучи:
не услышит сердца стук трава,
на которую засадушка легла.
На твоём пути ушедший мир,
впереди свирепый командир,
позади родная сторона,
мать, жена, сестра, земля и я.
Будем верить в доблесть сыновей,
будем ждать со всех фронтов вестей,
хороводы хороводить не пойдём,
песни горькие и те не запоём: