«Шумел камыш и гнулись дерева,
тихо с горочки спустилась жизнь сама,
в гимнастёрочке солдатской милый мой,
(дом разрушен) не вернётся он домой».
Странно всё было это:
ни зима, ни весна, ни лето,
а межсезонье зла.
И один, два, три, четыре врага
у костра своего скучают:
то судачат, то выпьют чаю.
Жалко их убивать, потому что
вместе судачить было бы лучше
и готовиться к новой войне.
Эх, надо убить их! Ко мне
двигается разведка.
Ан нет, засела на ветке
и флажками сигналит.
А костра вражиного пламя
то вспыхнет, то вдруг погаснет —
это снарядом фугаснет
где-то совсем вблизи.
Крикнуть хочу: ползи!
Но понимаю,
ведь недруга я спасаю.
— Эй, подруга, так не пойдёт,
коль ползёшь, так ползи вперёд
и кидай гранату в кострище.
Враг встрепенулся, слышишь?
— Слышу! Я молодая,
за чеку щекою хватаюсь
и вдруг улетаю в небо.
А за мною летят их лейблы,
наклейки, нашивки, награды.
Так тебе, враг и надо!
Очень странно всё это:
ни зимы, ни весны, ни лета,
а лишь межсезонье добра.
Щупаю душу: жива!
Быть тебе командиром,
быть тебе полевым!
А если мы что-то забыли,
наградами возместим.
На каждого несмотрящего
есть смотрящий солдат.
На павшего или не павшего
уже приготовлен снаряд.
Короткое перемирие
не к добру, но давайте спать.
Звёзды в небе. Что это было?
На погоны легли опять.
— Тебе мать и отца не жалко,
коли пустился в бой?
— Жалко мне всех вас, жалко! —
и жалость унёс с собой.
Ну вот и некролог длинный
в руках держим перед собой:
— Почём нынче твои командиры?
— По одному тот строй!
На каждого несмотрящего
есть смотрящий немой,
вместо каждого в поле павшего
уже вырастает другой.
Эти новые поколения,
запомнив всё, отомстят.
— Зачем, к чему это было?
— Не спрашивай, вставай в строй, солдат.
Партизаны лесов партизанили,
кого-то из них изранили,
кого-то из них изрезали
мелкими, мелкими лезвиями:
лезвие — совесть, лезвие — честь.
Зачем они партизану?
Но лезвий было не счесть!
«А дальше что?»
Дальше самое интересное:
кому-то мы сделали дело полезное,
о ком-то просто забыли —
на учёт поставили и отпустили.
Вот сиди теперь и записывай:
если птицей свистнули,
значит, близко засада,
вот нам то того и надо!
А в засаде сидят, курят трусы,
оставить на них бы укусы,
да зубов своих жалко.
Раскричалась по лесу галка:
видать, к горю или к зиме.
Подкинь сигаретку мне.
Ты сынок или дочка —
не видно. Ставь точку.
А я бы точку поставила,
да метку чёрную ставило
время на нынешних партизанах,
ведь кто-то из них изранен,
кто-то из них изрезан
острыми, острыми лезвиями:
лезвие — совесть, лезвие — честь.
К чему они партизану?
Но лезвий было не счесть!
Опять в бой! Снова на смерть.
Как мы устали от этого!
Смерд ты или не смерд —
смотрит смерть неприветливо.
Век не видать бы воли,
сто лет не хлебать бы щей,
но отдайте нам долю —
рожать и растить детей!
Поэтам вечная слава,
героям вечный покой.
Жила я иль нет — не узнала.
Враги шепчут: «И чёрт с тобой!»
Шелестящее, серое небо,
тревожное утро и дом.
Нет, я не сдвинусь с места.
Если ты на меня, чёрт с тобой!
Поэтам вечная мука,
героям вечная блажь:
ах какая на облаке скука!
Ты вчера родилась.
А родившись восстала:
снова на бой и смерть!
Только солнце шептало:
— Доколе это терпеть?
Слава героям, слава!
Поэтам несём цветы.
Лишь вечность тихо вздыхала:
— Время рожать, а ты…
Никому не желали горя,
никому не делали зла,
но ждала нас дурная доля:
сургуч-край, полымя-поля.
На пехоту большая охота,
на пехоту и пепла смерч!
Мне была другая охота:
на земле родной умереть.
Но земля не держалась за Землю,
а полынь на песок полегла.
И душа моя, будто в небо,
в траву-погорель ушла.
Бледные, белые лица:
с мёртвых не сдуть уж пыль;
парень ты или девица —
не рассмотреть, не отмыть.
Но отряды — лишь горстка кряду,
не кричим сегодня «ура»,
а засядем в свои засады
и снаряд за снарядом… Пошла!
Обгорелые лица у павших,
у выживших в глотках ложь:
«Победа, победа, знай наших!»
Наших ведь не возьмёшь.
Но к нашим присело горе,
к нам припало зло.
Сургуч-край (говорят) — не доля,
а поля — полымя. Вот и всё.
Надо же, мне приснилась
солдата живая душа,
и ему памятник не на чужбине,
а на русской земле. Да, да.
Какие праздничные солдаты
плыли по русской земле:
наши они, не наши,
а пуля твоя — лови!
Разлетелась вся правда,
растворилась и суть.
Праздничным этим солдатам
уже с пути не свернуть!
Горе, горькое горе:
горела большая страна.
Лёг нё лег воин в поле,
лишь вздохнула земля.
Праздничные герои.
Праздник — это слеза.
А море слёз или боле —
всё впитает черна.
Школьники в школу ходили,
поэты писали стихи,
судьи суды рядили.
Шли на бой я и ты
с праздничным, праздничным криком:
— Наша, наша земля! —
вдруг русским потрёпанным ликом
она на ладонь легла.
Когда нравится только один мужчина,
то все остальные мужчины
без объявления войн уходят
и места себе не находят.
А я, войны не объявляя,
любовь себе нагуляла,
нагуляла не как другие,
а просто входя в плохие
чужие, далёкие письма —
на его письмах зависла.
Зависела, может и дальше,
но мой престраннейший мальчик
не держит, а отпускает.
Почему отпускает? Не знает.
И только по этой причине
нравится этот мужчина
самый необычайный на свете!
Его лик ужасен и светел.
Я б его имя нарисовала,
но чувствую, будет мало
места ему на бумаге.
Я хотела его до драки,
да писем совсем не писала.
Почему не писала — не знала.
У героев много амбиций,
они написаны на их лицах:
герои хотят в президенты,
спасатели, резиденты,
героям хочется славы,
и какой бы она ни была — её мало!
Героям хочется к звёздам,
а это совсем уж просто:
лети, расправив руки —
избавь нас от вечной муки!
Войны новые
Край родной я белым белила,
белым плугом луга «стелила».
И бегом по белому полю
на белую-белую волю!
Неизбежным казалось счастье.
Солнце за облаком: «Здрасьте
природа, цветы и колосья!
Что же будет, когда их скосят?»
Будет хлеб хрустящий и сладкий.
Ах, какая я девочка хваткая:
радугу рукою схватила
и пшеницу ею косила.
Накосила снопов — не сносят!
Ой да ветер меня уносит
далеко от дома родного
в мир большой, не видала такого:
страны, а в странах войны.
И их детям ни жарко, ни больно:
лежат бездыханно рядами,
не просятся к папе и маме.
Я им колосья кидала,
но меня лишь стена замечала,
стена от дома разрушенного.
Ты не слышишь, а я послушала,
как мать Природа шептала:
— Счастья всегда не хватало
на всех сразу. Лети отсюда!
И у них оно когда-нибудь будет.
Генералы ордена славы,
командиры ордена бед,
жили б вы вечно с нами,
пригласила б я на обед
комиссаров злого совета,
бригадиров вечной луны.
Видишь, сияют кометой
эти воины! Ищут они
белое, чистое войско,
чтобы вступить в отряд.
Ты сегодня не светлый?
Слышишь, они говорят:
— Будет мир этот проклят,
кроме наших сынов!
— Куда-куда мне податься? —
я устало шепчу. А из снов
генералы ордена славы,
командиры вечной беды!
Воюют они, но не с нами.
Умирают за них, но не мы.
Нам неважно кто нас любит,
пишет о нас, мечтает или забудет.
Для нас бумажные вихри — лишь пыль!
(Кто меня потроллить забыл?)
Кто ещё не вытащил меч?
Нам любовь свою бы сберечь
(и я её крепко держала),
но любви всегда не хватало
для нас, женщин из племени войн.
Ты меня лучше не тронь!
Тропами партизанскими я ходила,
делала вид, что любила.
Поэтому, милый, не надо,
нету у нас бравады,
нам язык не развяжешь,
по рукам и ногам не свяжешь.
Ведь мы делали вид, что любили,
а сами шагали, шагали и били!
Теперь вы слагайте легенды,
придумывайте сантименты
девам, рождённым для смерти.
И в нашу любовь, святость верьте!
Я говорю: «Так надо!» —
и иду спасать мир,
а в этом мире награда —
ты сам себе командир.