Мы сами себе командиры,
ты сама себе рядовой,
в устах припорошены вирши,
чуток отдохнём и в бой!
Незачем этому солнцу
так беспощадно палить,
ведь рукоятка от сердца —
это тонкая нить:
маленький, маленький лучик
на длинном, длинном пути.
У меня заветный есть ключик,
ты ко мне подойди:
я сердце твоё открою
и чувства с собой заберу.
Нет, я конечно, не спорю,
любовь мешает в бою.
Но мы говорим: «Так надо!» —
и снова идём спасать мир,
а в этом мире награда —
ты сам себе командир.
Мы сами себе командиры,
ты сама себе рядовой,
в устах припорошены вирши,
чуток отдохнём и в бой!
Воины по привычке,
воины из под небес,
нет у вас личика,
у вас в глазах только бес.
В руках меч или шпага,
за душой вообще ничего,
нахал ты или нахалка —
клич боевой вот и всё.
Воины по привычке,
воины без ружья,
у каждого есть отличие —
из глаз каждого смотрю я.
Моё детство в воине первом,
юность уже во втором,
в тринадцатом воине зрелость,
а в Жанне д'Арк я лицом.
На лице моём красною краской
ледяная застыла кровь,
её стирает булавкой
маленький, маленький тролль.
Миролюбивые мальчики, я вас любила, а вы
пели в ночи под гитару и сочиняли стихи.
Миролюбивые мальчики дарили девкам детей,
и уносились к звёздам! Нет таких словарей,
где «миролюбивый мальчик» описан, как супергерой.
Но кто-то стучится, кто там? Дверь для беды открой!
Миролюбивый мальчик надевает шинель.
Не уходи, мой хороший, ты не все песни спел!
Но он ушёл, не простившись. Они встали все и ушли
миролюбивые мальчики — сыночечки войны.
А ты сиди, подруга, воспитывай детей:
миролюбивых мальчиков — вестников смертей.
Чёрны вороны Афгана
песни белыя поют.
Ничему не учит рана:
я ни в поле и ни тут.
Раскричалось злобно эхо:
«Айда строить магистраль!»
Я служил у вас морпехом,
а сегодня мне не жаль
ни войны безумной, дикой,
ни разбитые сердца.
Да, в Афгане было лихо,
а сегодня пустота.
Закурить бы самокрутку
и опять в неравный бой!
Что спросил ты у морпеха,
скоро ль к богу? Дверь открой…
Эй, душа моя душонка,
спи тихонечко в сторонке.
И ты, девка, не грусти,
а за встречного иди,
да не жди судьбы добрей:
мёртв я, батька «брадобрей»
обесчестил и меня,
молодого сопляка.
Чёрны вороны Афгана
песни белыя поют.
Отчего же наши девки
замуж за других идут?
Каждый стих — это драма,
особенно, если мама
в этом произведении на войне.
Нет, не приснилось тебе:
твоя мать пошла воевать.
А где теперь ваша кровать?
В подвале.
Ты спишь, тебе снится мама
и школа,
нет уж которой.
Ты проснешься и знать будешь точно,
что не простишь сыночкам,
ходящим свободно в школу
(на той стороне которые).
И если с мамой что-то случится,
ты запомнишь их лица.
И обещаешь: «Я тоже пойду на войну,
когда чуть-чуть подрасту!»
А мама: «Время рассудит,
когда подрастёшь, войн больше не будет.
Но мстить — это дело последнее.»
— Не пойму я тебя, ты вредная!
И вредная, вредная мать
опять ушла воевать.
Лежи и жди: скоро ль вернётся?
Небо перевернётся,
пока закончится ваша война.
Скорей подрастай, пацанва!
Непокорно как-то ходим
по планете золотой:
на кого-то страх наводим —
лес стоит совсем пустой.
И никто никогда не узнает
кому какие стихи!
Время дыры латает,
а мы всё шли, шли и шли.
На телах живого нет места
от поцелуев судьбы.
Женихи мы или невесты —
плевать, умирать мы шли.
Ненарядное, рядное лето,
ненаглядные: лето, зима,
лишь весна стороною где-то
мимо нас, несчастных, прошла.
Раз и два — шагаем смело!
Дружно ли? Не в этом дело,
ищем, ищем на пути
знаки в виде бересты.
Виноваты ль мы, невинны —
не гадаем. Из осины
колья чешем и втыкаем,
а куда втыкаем — знаем!
Знаем даже почему
на любовь и на еду
много времени не надо:
ведь планетища брюхата
непокорной головой
вовсе, вовсе не одной,
а двумя-тремя — не боле.
Не ходите вы на волю,
делать нечего вам там:
бересту ходить, считать.
Вот и все. Походы наши:
от любви к родне да к каше.
А в пути, опять же, колья
из осины. Ну доколе?
Женские привязанности
разные бывают:
девушки-политики
в пушечки играют,
играют и рады.
Видно им так надо,
ведь у таких ватрушки —
пушки да снаряды.
Не рисуй картины,
нам таких не надо!
Вы поэты, тоже
свое дело бросьте:
напишите повесть
о женской тихой злости.
Иль давайте лучше
в гости сходим к бабе:
— Здравствуй, дева, здравствуй,
мы к тебе с цветами!
— Здравствуйте, ребятки, —
тихо я сказала. —
Вы пошли бы к чёрту,
вас к себе не звала!
Видно мне так надо —
песни и сомненья,
под луной широкой
самопостроенья:
ать-два левой, девка,
ходи около дома.
Видишь пленным солнце?
Значит, замуж скоро.
Женские привязанности:
кошки да матрёшки.
Женские обязанности:
мужа ждать в окошко,
а не шастать полем
и не бегать лесом.
Девочки-злодейки
нам не интересны!
Они всегда одиноки,
они всегда голодны,
эти воины света,
победившие воинов тьмы.
Всё, мы больше не будем
участвовать в войнах гадких.
— Уходим, уходим отсюда, —
горько шептали ребятки.
Наверно, неверное войско
неверный выбрало путь:
в тех сердцах стучалось: «Ошибка!»
А этим надо свернуть
свои сердца на замочки
и вернуться домой,
ведь дома сыны и дочки
и стих окровавленный мой.
Домашние командиры,
домашний и свет луны.
Где ж вы долго так были?
«Мы к дому так трудно шли.»
А недошедшему память.
Пришедшему снова в бой!
Как долго мы будем плакать
над тобою и мной?
Наши мальчики умирают
и рождаются вновь.
Наши мальчики твёрдо знают:
мир не спасёт любовь.
Наши мальчики не играют,
наши мальчики не поют,
наши мальчики погибают,
нет не с нами, не тут.
Проходило былое былью,
улетало лётное вдаль…
Сколько мальчиков наших было
тут убито? Не помню. Жаль.
Никогда никого не любила.
Кашу пшённую детям варила
и приговаривала:
— Малая жизнь, как марево;
большая жизнь, как бельмо;
когда-нибудь встречу его;
варись, варись, моя каша.
Без любви хороша я. Наша
доля — скорее неволя;
наша доля — запрет, не боле.
Наша правда — чужая неправда.
Наши вещи — топор и клещи:
порубаю и выстрою племя
от семени нелюбимого. Время
досталось такое сегодня.
Злая, голодная я, в исподнем
выходила на бой и билась:
кого убила, в того и влюбилась.
Вот так поздно влюбилась, значит.
Он не плачет — герои не плачут.
И я плакать совсем не умею.
Никого никогда не согрею,
никому не скажу: «Любимый!»
Мимо стреляет, мимо
стрела молодого Амура.
Не жду ничего. Я дура.
Ощущение войн повисло,
ведь люди не дураки:
числа считают, числа
до ядерной той войны.
Числа считая, числа
застыли на наших губах:
день-деньской, день коромысло,
день мужнин, день жён, день впотьмах.
Часы с кукушкой на стенке,
сегодня блины горой,
и дети на переменке,
а завтра весь мир — войной!
Я одна об этом писала,
лишь я твердила о том:
очень сильно я сожалела,
что планета Земля — мой дом.
— Зачем война?
— Просто так.
— Зачем смерть?
— Да вот так.
— Почему ни папы, ни мамы?
Какими бесчувственными голосами
мы отвечаем детям,
насмотревшись на смерти,
намаявшись в быту.
Где холод, где жар… не пойму!
— Знаешь, дочь, — сказала я очень устало.—
Хочу чтоб смерть и меня прибрала,
но она все никак не приходит,
хотя, вроде бы, рядом ходит.
Дочь равнодушно плечами пожала.
А у того ребёнка, что хочет маму,
мамы не будет больше.
И кому от этого горче?
Усталыми, чёрствыми голосами
мы мёртвых своих провожали
и складывали в ряды.
Милосердие не подходи!
А после высохшими губами:
— Всё пройдёт, — своим детям шептали.
Из сгоревших школ выходили дети
и улетали в небо…
Вслед не смотрел им даже
никто на земле живущих.
И не стихи это вовсе,
а стихи попозже сложатся,
когда мы об этом забудем,
видимо, уже завтра.
Дети Донбасса, Беслана,