Пока округа спит,
сними
нагар с души,
нагар пустых обид.
Страшась никчемных фраз,
на мотылёк свечи,
как будто в первый раз,
взгляни
и промолчи…
Придёт заря,
шепча.
Но —
что ни говори —
бывает, что свеча
горит
светлей зари.
?
" Я шагал по земле, было зябко в душе и окрест. "
Булату Окуджаве
Я шагал по земле, было зябко в душе и окрест.
Я тащил на усталой спине свой единственный крест.
Было холодно так, что во рту замерзали слова.
И тогда я решил этот крест расколоть на дрова.
И разжёг я костёр на снегу.
И стоял.
И смотрел,
как мой крест одинокий удивлённо и тихо горел…
А потом зашагал я опять среди чёрных полей.
Нет креста за спиной…
Без него мне
ещё тяжелей.
?
Голос
Е. Евтушенко
Такая жизненная полоса,
а, может быть, предначертанье свыше.
Других
я различаю голоса,
а собственного голоса
не слышу.
И всё же он, как близкая родня,
единственный,
кто согревает в стужу.
До смерти будет он
внутри меня.
Да и потом
не вырвется наружу.
?
Кочевники
Ч. Чимиду
У юрты ждут осёдланные кони.
Стоит кумыс на низеньком столе…
Я знал давно,
я чувствовал,
что корни
мои —
вот в этой
пепельной земле!..
Вскипает чай задумчиво и круто, —
клубящегося пара торжество.
И медленно
плывёт кумыс по кругу.
И люди величаво
пьют его…
А что им стоит
на ноги подняться,
к высокому порогу подойти.
"Айда!"
И всё.
Минут через пятнадцать
они уже не здесь.
Они —
в пути…
Как жалок и неточен
был учебник!
Как он пугал меня!
Как голосил:
"Кочевники!!"
Да я и сам
кочевник!
Я сын дороги,
самый верный сын…
Всё в лес смотрю.
И как меня ни кормят,
и как я над собою ни острю, —
из очень тёплых
и удобных комнат
я
в лес смотрю.
Всё время
в лес смотрю!
То — север,
то — большое солнце юга!
То — ивняки,
то — колкое жнивьё…
И снова
я раскладываю юрту,
чтобы потом опять
собрать её!..
Приходит ночь.
И вновь рассветы брезжат,
протяжными росинками звеня…
И подо мной,
как колесо тележье,
поскрипывает
добрая
земля.
?
" Неправда, что время уходит "
Неправда, что время уходит.
Это уходим
мы.
По неподвижному времени.
По его протяжным долинам.
Мимо забытых санок
посреди сибирской зимы.
Мимо иртышских плёсов
с ветром неповторимым.
Там, за нашими спинами —
мгла с четырёх сторон.
И одинокое дерево,
согнутое нелепо.
Под невесомыми бомбами —
заиндевевший перрон.
Руки,
не дотянувшиеся
до пайкового хлеба.
Там, за нашими спинами —
снежная глубина.
Там обожжённые плечи
деревенеют от боли.
Над затемнённым городом
песня:
"Вставай, страна-а!.."
"А-а-а-а…" — отдаётся гулко,
будто в пустом соборе…
Мы покидаем прошлое.
Хрустит песок на зубах.
Ржавый кустарник
призрачно топорщится у дороги.
И мы на нём оставляем
клочья отцовских рубах
и надеваем синтетику,
вредную для здоровья.
Идём к черте, за которой —
недолгие слёзы жён.
Осатанелый полдень.
Грома неслышные гулы.
Больницы,
откуда нас вынесут.
Седенький дирижер.
И тромбонист,
облизывающий
пересохшие губы…
Дорога — в виде спирали.
Дорога — в виде кольца.
Но —
отобедав картошкой
или гречневой кашей —
историю Человечества
до собственного конца
каждый проходит по времени.
Каждый проходит.
Каждый.
И каждому — поочерёдно —
то солнечно,
то темно.
Мы измеряем дорогу
мерой своих аршинов.
Ибо уже установлено
кем-то давным-давно:
весь человеческий опыт —
есть повторенье ошибок…
И мы идём к горизонту.
Кашляем.
Рано встаём.
Открываем школы и памятники.
Звёзды и магазины…
Неправда, что мы стареем!
Просто —
мы устаём.
И тихо отходим в сторону,
когда кончаются силы.
[1971–1973]
О национальности
Если наш Союз
называет "Россией"
кое-кто на Западе, —
напрягаю глотку,
объясняю истину,
не стою разиней.
Но —
и объясняя —
от гордости глохну!
Ибо повезло мне с землёю такою!
Повезло с рожденьем,
с Москвою,
с тайгою.
Ибо —
по морозцу,
зимой залихватской,
до сих пор бравирую
сибирской закваской!..
Я —
безоговорочно и бесповоротно —
капля
в океане моего народа.
Истовом,
берёзовом,
бурлацком,
бунтарском!
В стонах и частушках.
Счастье и мытарстве…
Ухожу распахнуто
путём тысячевёрстным
в песню,
как в дороженьку по росам, по звёздам.
В Ярославском храме,
в тишине великой,
холодея,
вглядываюсь в иконные лики.
Ахаю над пляской
с узором да разводом.
Млею
под рассыпчатым колокольным звоном…
Но, светло зажмурясь
от небесной сини,
поклонившись маме-Россиюшке,
России,
захмелев от Новгорода
и приникнув к Волге,
говорю —
отчётливо —
без скороговорки:
царями да боярами
хвастать
не стану!
Свой народ
превыше всех других
не поставлю!
Мне Земля для жизни
более пригодна
после Октября
семнадцатого года!
Я в Державу верую —
вечную!
Эту.
Красную по смыслу.
По флагу.
По цвету.
Никогда не спрячусь
за кондовой завесой…
По национальности
я —
советский!
[1971–1973]
" Горбуша в сентябре "
Горбуша
в сентябре
идёт метать икру…
Трепещут плавники, как флаги на ветру.
Идёт она, забыв о сне и о еде,
туда, где родилась.
К единственной
воде.
Угаром,
табуном,
лавиною с горы!
И тяжелеют в ней
дробиночки икры…
Горбуша прёт, шурша,
как из мешка — горох.
Заторы сокруша.
И сети распоров.
Шатаясь и бурля,
как брага на пиру,
горбуша
в сентябре
идёт метать икру!..
Белесый водопад вскипает, будто пунш,
когда в тугой струе —
торпедины горбуш.
И дальше —
по камням.
На брюхе —
через мель!
Зарыть в песок икру.
И смерть принять взамен.
Пришла её пора,
настал её черёд…
Здесь —
даже не река,
здесь малый ручеёк.
В него трудней попасть,
чем ниткою — в иглу…
Горбуша
в сентябре
идёт метать икру!
Потом она лежит —
дождинкой на стекле…
Я буду кочевать
по голубой земле.
Валяться на траве,
пить бесноватый квас.
Но в свой последний день,
в непостижимый час,
ноздрями
ощутив
последнюю грозу,
к порогу твоему
приду я,
приползу,
приникну,
припаду.
Колени в кровь