сотру…
Горбуша
в сентябре
идёт метать икру.
[1971–1973]
Отлив
Как будто бы обидевшись на берег,
от берега
отходит
океан.
Отлив…
Песок прочнеет и грубеет.
И выплывают, словно на экран,
в остатках пены —
банка из под сока,
обрывок сети,
скользкая доска,
стеклянный шар,
раскосая красотка
на потемневшей крышке сундучка.
Монета, —
будто чьё-то подаянье.
Пластмассовый индеец на арбе…
Постой!
И это
было
в океане?!
Всё это
океан
носил в себе?!
И выкинул?
И вспоминать не хочет?
И задавать вопросов не велит?…
Ага-а-а!
Попался старый барахольщик!
Великий?
Ты не так уж и велик!
Во мне ведь тоже — всякое.
Любое.
Про что у нас воспитанно молчат.
Теперь сравниться я могу с тобою!
Хоть в слабости.
Хоть в этих мелочах.
Хоть в чём-нибудь.
Хоть в самом окаянном!..
Я вдруг переиначил
жизнь
свою.
Уже судьёй
стою над океаном.
Красиво и рассеяно стою.
Мне хорошо.
Я — в гневе.
Я караю.
Я —
как всесильный бог —
нетерпелив…
Что океану!
Океан —
бескраен.
Он занят.
Начинается
прилив…
[1971–1973]
Ксении
Вырастешь, Ксения,
строки эти прочти…
Водосточные трубы
уже устали трубить!
Целый час ты живёшь на земле.
Прими её.
И прости,
что земля ещё не такая,
какою ей надо
быть…
На земле умирают и плачут.
По земле ручьи бегут нараспев.
Задыхаются пальмы.
Чавкает тундровый мох…
Я хотел её сделать
самой праздничной!
И не успел.
Я хотел её сделать
самой улыбчивой!
И не смог.
Я над нею трясся.
Я её так просил!
Я земле открывался.
Понял её язык…
Ты прости отца.
У него не хватило сил
накормить голодных,
оживить убитых,
обуть босых.
Мы —
всегда продолженье.
И я
не начал с нуля.
Мы —
всегда продолженье!
Распахнута настежь дверь.
Будет самой счастливой
твоя и моя земля.
В это верит отец!
И ты —
непременно —
верь!..
Ты пока что не знаешь,
как пронзителен шар земной.
Что такое "светло" —
не знаешь.
Что такое "темно".
Что такое "весна".
(Хотя родилась ты
весной.)
Что такое "снег".
(Хотя снега
полным-полно.)
Целый час
ты живёшь на планете…
Привыкай дышать.
Продолжай сопеть.
Начинай басить
с номерком на руке.
Даже имя своё
ещё не можешь ты удержать
в малюсеньком,
почти невзаправдашном
кулачке.
[1971–1973]
" Что же такое "
Что же такое
"мы"?
Мы —
из лесов безбрежных.
Мы —
из блокадной тьмы.
Мы —
из стихов сгоревших.
Из невысоких изб.
Песенного всесилья.
Мы —
из бессмертья.
Из
плоти твоей,
Россия!
Мы от свинцовых розг
падали в снег с разбега.
Но —
поднимались в рост,
звонкие, как победа!
Как продолженье дня,
шли
тяжело и мощно…
Можно
убить
меня.
Нас
убить невозможно!..
Что же такое
"мы"?
Веруя в пробужденье,
взяв у земли взаймы
силу
в момент рожденья,
мы ей вернём сполна
всё,
что она давала.
Только б
была
она!
Лишь бы
существовала!
Мы проросли из неё,
будто трава степная…
Гибнет в печи смольё,
солнце напоминая…
Глядя в лицо огня,
я говорю тревожно:
можно
убить
меня.
Нас
убить невозможно!
[1971–1973]
Монолог царя зверей
В катакомбах музея
пылится пастушья свирель,
бивень мамонта,
зуб кашалота
и прочие цацки…
Человек!
Ты послушай Царя
терпеливых зверей.
И прости, что слова мои
будут звучать не по-царски.
Я —
последний из львов.
Но пускай за меня говорят —
лань
в объятьях капкана,
ползучего смога
громадность.
И дельфинья семья,
за которой неделю подряд
с вертолёта охотился ты.
Чтоб развеяться малость.
Пусть тебе повстречается голубь,
хлебнувший отрав,
муравейник сожжённый,
разрытые норы барсучьи,
оглушённая сёмга,
дрожащий от страха жираф,
и подстреленный лебедь,
и чайки —
по горло в мазуте.
Пусть они голосят,
вопрошая карающий век.
Пусть они стороною обходят
любую машину…
Ты —
бесспорно — вершина природы,
мой брат человек.
Только
где и когда ты встречал
без подножья
вершину?
Ты командуешь миром.
Пророчишь.
Стоишь у руля.
Ты — хозяин.
Мы спорить с тобой
не хотим и не можем.
Но без нас, —
ты представь! —
разве будет землёю
земля?
Но без нас, —
ты пойми! —
разве море
останется морем?
Будут жить на бетонном безмолвье
одни слизняки.
Океан разольётся
огромной протухшею лужей!
Я тебя не пугаю.
Но очень уж сети
крепки.
И растёт скорострельность
твоих замечательных
ружей.
Всё твоё на планете!
А нашего —
нет ничего.
Так устроена жизнь.
Мы уже лишь на чучела
сгожи.
Зоопарки твои превосходны. —
Да жаль одного:
мы в твоих зоопарках
давно на себя
не похожи…
Так устроена жизнь.
Мы поладить с тобой не смогли.
Нашу поступь неслышную
тихие сумерки спрячут.
Мы уходим в историю
этой печальной земли.
Человечьи детёныши
вспомнят о нас.
И заплачут…
Мы —
пушистые глыбы тепла.
Мы —
живое зверьё.
Может, правда, что день ото дня
мир
становится злее?..
Вот глядит на тебя
поредевшее царство моё.
Не мигая глядит.
И почти ни о чём не жалея.
И совсем ничего не прося.
Ни за что не коря.
Видно, в хоботы, ласты и когти
судьба не даётся…
Я
с седеющей гривы
срываю корону Царя!
И реву от бессилья…
А что мне ещё остаётся?
[1971–1973]
Хиросима
Город прославился так:
Вышел
военный чудак,
старец
с лицом молодым.
"Парни, —
сказал он, —
летим!
Мальчики,
время пришло,
Дьявольски нам повезло!.."
В семь сорок девять утра
всё было так, как вчера.
"Точка… —
вздохнул офицер, —
чистенько
вышли
на цель…"
В восемь двенадцать утра
сказано было:
"Пора!.."
В восемь пятнадцать,
над миром взлетев,
взвыл торжествующе
дымный клубок!
Солнце зажмурилось,
похолодев.
Вздрогнули оба:
и "боинг",
и бог!..
Штурман воскликнул:
"Ой, как красиво!.."
В эту секунду
в расплавленной мгле
рухнули
все представленья о зле.
Люди узнали,
что на Земле
есть Хиросима.
И нет Хиросимы.
[1971–1973]
День рождения женщины
"Так сколько ж ей?.." "И в самом деле, — сколько?.."
А женщина махнёт рукою и
промолвит нараспев — светло и горько:
— Зачем считать напрасно? Все — мои… —
А после выпьет за друзей пришедших.
И будет излучать высокий свет…
Есть только дни рождения у женщин.
годов рождения у женщин нет!
[1973–1977]