а дурные мужики,
мужики да бабы.
Хлеба нам не надо,
нам не надо сала,
давай сюда вассала —
на трон россейский посади.
И ходи, ходи, ходи
с работы к самогону,
и пущай законы
пишут только дураки!
Есть, конечно, на Руси
всяки-разны караси
и сомы усачи,
и стихи, баллады,
но нам того не надо!
Ведь я за родину Русь
не борюсь, не дерусь,
я за родину Русь не махаюсь,
я её на кусочки ломаю.
Кусок царю, царевичу,
кусок королю, королевичу,
кусок попу богатому,
кусок деду горбатому,
кусок за море, океан.
Кусок пьянице в стакан,
а последний кусок —
выпустим из него сок
и раздавим на куски.
А ну-ка, черти, уноси!
Но ты ж поди, погляди:
на Руси караси!
Ты ж поди, погляди:
и сомы усачи,
и стихи, баллады рядами.
Да чего же это деется с нами?
Деется, деется, деется,
никуда Русь родная не денется.
Лишь мы иссохнем и в прах рассыплемся.
Чаша терпения выпита
у Руси — у матери нашей.
Уноси отсюда тех, кто не накрашен!
Счастье скомороха:
базарная картоха —
спел, сплясал,
сварил, сожрал.
А коль таланта нету —
готовь себя к обеду,
супругу или тёщу.
Жить то надо проще!
(народ ухмыляется,
народу нравится)
Счастье скомороха:
если в жизни плохо,
надо веселиться —
покрепче материться!
(улыбается народ,
в хоровод уже идёт)
Пропоём и про царя:
коль ты царь, царём быть зря —
всякий тебя хает,
даже голь не хвалит!
(народец ржёт)
Бежит до нас солдат, орет:
«Караул, а ну сюды,
тут пройдохи и воры!»
Скоморошье счастье — кроха:
дёру дать! (народ заохал)
Вдоль глубоких дворов,
меж высоких теремов,
знаем мы куда бежать:
нам хоть до неба достать —
есть у нас кусты родные,
там репей. Солдат в мундире
не полезет по нему.
Я бегу, бегу, бегу!
Эй ты, матушка Русь,
за тебя удавлюсь,
удавлюсь, повешусь,
а будут вешать, «грешник»
не кричи на мя народ.
Не оценит, не поймёт
ор ваш бог на небе.
Так был я или не был?
Скоморохом
быть неплохо.
Скоморошьи дела:
колпак, лапти и дуда.
А скоморох домашний —
самый настоящий!
Что хочу, то и ору
да колядками пою:
— Слушай меня, кошка,
а на кошке блошка
не кровищу соси,
а отсюда пляши,
допляши до деда —
сварливого соседа,
вцепись-ка ему в рожу,
потому что так негоже:
драти за уши ребят —
самых честных пострелят!
Ведь мы не виноваты,
что груши красноваты
у деда злющего висят,
дразнят пацанов, девчат.
Так собирайтесь блошки в кучку
и вцепитесь в дедов чубчик!
Оп ля-ля, оп ля-ля… —
скоморошья игра.
А скоморох домашний —
самый настоящий.
Колпак, дуда и кошка:
«Ну сыграй ещё немножко!»
Инка, как картинка,
с фраером гребёт.
Где же этот фраер?
Никто и не поймёт,
что его уж нету,
просто след простыл.
Ах ты, Инна, Инка,
нужен нам живым
этот лысый фраер,
тот смешной пацан!
Ой люлю-люлюшки,
плюшки, пирожки,
перевелись на свете
красивы мужики!
В руках похоронка,
я её отдам
ФСБ, разведке,
мэрам городов,
попью чай с конфеткой
и пойду во Псков.
Там я для картины
фраера сниму,
прилеплю на стенку
снимок и скажу:
«Фраер, лысый фраер,
любишь ли меня?»
Плакала картина,
рыдала и стена,
что фраера у Инки
ходят где-то там:
первый на том свете,
второй во Пскове сам.
Ой люлю-люлюшки,
плюшки, пирожки,
перевелись на свете
красивы мужики!
Какой дурной пошёл народ:
огородами, огородами прёт,
тропами тёмными,
дорогами дальними,
песни поёт печальные.
Песни печальные
не кончаются,
птицы чёрные маются
на проводах.
Вот те и жизнь впотьмах:
ни книжонки какой,
ни «аз», «буки»;
голодные бродят внуки
и кричат: «Коляда, коляда!»
Захлопываются ворота —
прячутся бабы в хатах,
прижимают котов лохматых
со страху к своим грудищам.
Вот жизнь пошла! Слышишь? Свищет…
— Так (сказали мне ребята),
что-то стало маловато
в нашей жизни огурцов.
Не пора ль искать отцов?
— Ох, пора и даже надо!
Вот от хаты и до хаты
ходим, ищем не найдём —
видно, так отсель уйдём.
Ай, веселится да хохочет народ:
кто-то пляшет, кто-то курит,
кто-то врёт.
Пьют и даже огурцами хрустят,
поделится с нами что ли не хотят?
Эх, огуречный, огуречный рассол,
хорошо иль плохо пошёл.
— А зачем вам, братья, сдались отцы?
— Дык устали бегать полем, как псы!
Мы жениться хотим поскорей,
но не можем отыскать дочерей!
Где ж вы ходите, тести-отцы?
Перезрели уже наши огурцы!
В министерстве стихов,
вроде, не было грехов,
потому что стихи —
это вовсе не грехи.
В министерстве повестей
давно не было вестей,
потому как повестя
не писала сроду я.
В министерстве романистов
не хватало нам артистов,
видимо, артисты
не любили романистов.
В министерстве драматургов
шло как раз засилье урков:
что ни пьеса, то аншлаг.
Прям всамделишный гулаг!
В министерстве прозы
сдохли все мимозы:
просто наша проза
стала слишком взрослой.
Ну и всё на сегодня.
Министры ходят голодны
и на клички не откликаются.
А последствия: байки не баются
в устах трудового народа,
да большим таким хороводом
ходят слухи чи сплетни.
Мол, к церковной обедне
народ выучит «Азы и Веди»
и сразу в космос поедет
на телеге дядьки Егора —
бегом от такого позора!
Самогонный аппарат очень нужен,
патамушта нам из космоса велят:
«Чтобы хрень изобрести
на которой полетим,
нада вдуматься покрепше
в загогуль змеевика…»
Там и кроется секрет —
полетим мы али нет?
Пить не надо слишком много
спозаранку натощак,
патамушта печень плачет
и тихонечко болит.
Ай пущай болит родная —
видимо, неравнодушна
к мировому катаклизму
и к глобальные войне!
Жисть не сахар и не мёд,
и никто не разберёт
как её нам пережить?
Вопрос «пить или не пить»
не вставал у нас, однако.
Водку жрали до усраки
с философией в устах:
— Мир вокруг дерьмо и прах!
На козу коза найдётся.
Дома, в общем, разберёмся.
После первой и второй
я рогат и с бородой!
А не нада пить, когда
развлекается жена.
Без просыху не бывает
белой праздничной горячки,
всё на свете сразу мило
и хоронится легко:
понесли жену, собаку,
деда с тяпкой,
бабу с тряпкой,
бабки, бабки, бабки, бабки…
— Похмеляй, а то помру!
Високосный год начнётся,
как стекло я сразу стану.
На пути не попадайся
бабка с страшною клюкой:
я мужик пока завидный —
сил в руках по пол аршина.
Вырву на хрен прям с башкою
твою страшную клюку!
Не лежала б ты зараза,
рюмка водки перед глазом,
я б тебя не трогал долго
и жену не материл,
патамушта в этом мире
на всё есть свои причины:
топоры не просят руки,
если лень иль трезвый я.
Патамушта пить не нада
очень много стаканами,
обернётся птица сокол
иллюзорными мечтами:
ты на девку косо смотришь,
а она в глазах двоится.
Двум ты рад. Чего же лучше?
— Наливайте, бабы!
— Хрен!
Была бы баллада,
да как-то не нада.
Была бы идея,
но брага поспела.
Выходи-ка, Иван, битися,
коли делать больше нечега.
Знаю я лечить как нервы —
нада больше выпивати,
и тада не будет больно
за чужие за дела.
Надело на рассвете кушать водку.
— Киселями будем что ли запивати?
Ну и ладно, лишь бы баба
не тащила сковородку
и не била по любимой
самой нежной голове!
На железном столбе
у высоком тереме
сидит кот, раскрыв рот,
а в его рот народ идёт
по одному, толпой, рядами,
и маленькими стадами.
Зачем идёт — не знает,
но идучи, рыдает:
— Ой ты, кот-коток,
род людской занемог
от тебя усатого!
Жизнью полосатою
жили мы, страдали,
смертушки не знали,
сеяли, пахали,
баяли, бывали
на далёких берегах
да на северных морях,
на Сибирь смотрели свысока,
и слагали про Ивана-дурака
сказки, небылицы.
Вот ты глянь на наши лица…
Но кот Баюнок,
поджав свой маленький хвосток,
на народ не глядел,
а всё ел его и ел,
да песни дивные пел:
что ни песня, то обман.
Вот такой у него план!
И чем злее был тот кот,
тем покорней шёл народ
ему в пасть, ему в рот. Вот.
А коль узнали вы себя в народе том,
не пеняйте на царя, что стал котом!