— Я любила Кашмир, — сказала она. — Еще как любила. Самое красивое место, где я только была. Пока его не разрушили.
Мы выехали на четырехполосную магистраль, и вести стало легко. По обеим сторонам трассы уходили в жаркую даль распаханные поля. Когда мы опустили окна, наши легкие заполнил сентябрьский воздух, спелый и сладкий. Прилавки торговцев сияли дынями, персиками, помидорами и перцами, над которыми гудели пчелы. Мы остановились купить пакет влажных персиков и поменяться местами. Клемми вела сосредоточенно и упорно, часто меняла полосы и гудками прогоняла с дороги медлительных ленивцев. Мы оказались в кильватере флотилии из, наверное, десятка нефтевозов, которые понесли нас вперед, будто серебристый лайнер. Когда мы добрались до первого крупного города под названием Плоешти, грузовики свернули на окружную дорогу, их водители, давя на гудки, нам помахали. Ветерок в Плоешти отдавал вонью нефти.
Оживление провинциального городка сменилось стальными конструкциями, копотью и утоптанной грязью. Нефтеперерабатывающие заводы вставали на горизонте гигантскими руинами автокатастрофы. Из труб валили снежно-белые облака. Рекламные щиты по обочинам дороги еще кричали яркими красками, и женщины в облегающих красных платьях смаковали ярко-голубые коктейли. Но они тягались со все возрастающим уродством. Указатели завели нас в тупик, и от карты не было толку. Мы заблудились, а пригороды не выдавали ничего, не предлагали ни зацепки, ни знака, ни возможности выезда, но и бесконечными не были. Мы очутились в сердце нефтяного комплекса и, зажимая носы, вынужденно отступили в тень почерневших труб, но тут и там путь нам преграждали раззявившие двери товарные вагоны. За городом солнце сместилось к западу, и меж выгоревших конструкций, словно взятых из гигантского набора «Юный химик», метались тени. Мужчины с грохотом скатывались по железным лестницам. Из ям вырывались языки пламени, колонией джиннов танцевали оранжевые и голубые огоньки. Свернув в какой-то проезд, мы наткнулись на огромную семью — с виду цыган: три женщины, мужчина и свора ребятишек, — которая нашла приют в заколоченном одноэтажном домишке (в прошлом тут, наверное, была столовая). Детишки прыгали босиком по вонючим лужам. Женщины рылись в мусоре. Мужчина при пиджаке и галстуке восседал на колченогом стуле, озирая окружающее молочно-белыми глазами. Женщины подошли клянчить милостыню. Я дала им немного, пожалев, что со мной нет съемочной группы. Когда такое случается, это просто необходимо снимать. Звучит черство, но подобную нищету не подстроишь. Она должна предстать у тебя перед глазами, несрежиссированно, только тогда можно снимать.
Вскоре мы выбрались. Плоешти исчез у нас за спиной. Долина впереди перекатывалась широкой, мерцающей волной. Рекламных щитов становилось все меньше. Мы поднялись на плато и вдалеке увидели серебряные реки и клинья темного леса за мучительно-голубыми горами. Поднявшись в долину, трасса перешла в двухполосную. Вскоре на большой скорости мы снова нагнали колонну нефтевозов, и движение замедлилось. Было чуть за полдень.
— Гнетущее зрелище этот Плоешти, — сказала Клемми.
— В Африке ты, наверное, видела похуже.
— Верно, и все-таки. От некоторых мест бывает такое ощущение. Сама знаешь.
— То есть?
— Будто бы они стали уборной рода человеческого. Словно все наше дерьмо попадало на чью-то жизнь.
Это было преувеличение и не слишком мне понравилось. Уж мое-то дерьмо в Плоешти точно не оказывалось. В машине повисло долгое молчание. Я попыталась его прервать.
— Сомневаюсь, что это наша вина. Десять лет жесточайшего фашизма. Пятьдесят лет коммунизма, диктатор с манией величия, а теперь еще новорожденный капитализм. Помоги им Боже.
— Да, помоги им Боже. Вот на кого надо уповать. Все время себе об этом напоминаю.
Клемми превратно меня поняла. Я заметила серебряную цепочку у нее на шее и впервые спросила себя, а нет ли на ней крестика.
— Я не то имела в виду, — сказала я. — Я не религиозна.
— И я тоже, — отозвалась Клемми. — Ненавижу религию. — Она недолго помолчала. — Но я люблю Бога.
Мы еще помолчали.
— Ты не против поменяться? У меня ноги чешутся.
Остановившись у придорожной забегаловки, мы купили чипсы и колу. Заплатила Клемми. Достав пакет с персиками, мы устроили себе ленч в тени пышного розового куста возле вонючего прудика. После мы погуляли вокруг прудика, потревожив лягушек, и темно-зеленые гадины попрыгали в тину. Когда мы собрались трогаться в путь, я села за руль, а Клемми закатала штанины и сняла сандалию.
— Ты говорила, ты журналистка.
— Да, мэм.
Она начала разминать подушечки под пальцами ног.
— Для кого пишешь?
Так всегда бывает. Собеседник с ходу решает, что если ты журналист, то обязательно в газете или журнале.
— На телевидении. Я продюсер.
— Здорово.
Тут зачастую возникает неприятный момент, поскольку я не люблю разбрасываться громкими именами.
— В программе под называнием «Час».
Она усмехнулась.
— Программа под названием «Час». Я слышала про программу под названием «Час». Все слышали про программу под названием «Час». — Клемми подняла бровь. — Надо быть поосторожнее, как бы не сболтнуть лишнего.
— У тебя как будто нет с этим проблем.
Она рассмеялась.
— Скажешь, зачем сюда приехала?
Я никогда не обсуждаю мои сюжеты с посторонними. Это первое правило Локайера, а он перенял его у нашего корреспондента Остина Тротты, поэтому я его придерживаюсь.
Опустив левую ногу, Клемми снова надела сандалию и перешла к правой: заложила ее на левую и сбросила обувь.
— Давай угадаю.
Прозвучало это совершенно безобидно, но по спине у меня пробежал холодок беспокойства. Паранойя — одна из обязанностей продюсеров «Часа». Так сказать, прилагается к работе. Тут я вспомнила, что сама подошла к Клемми в ресторане, сама предложила ее подвезти. Но слишком уж удобно вышло: она из Техаса и направляется туда же, куда и я. Но откуда она знает про Нью-Йорк? Я-то о нем ни словом не обмолвилась. Она утверждала, дескать, меня выдала напряженность.
Лучше сгладить ситуацию:
— Так будешь гадать?
Закончив массировать левую ногу, она мне подыграла:
— Сюжет, случаем, не о парке аттракционов?
Локайер велел не отвечать на этот вопрос. Я забеспокоилась, но сдержалась. Тут и там трубили, что наш главарь преступного мира старательно проталкивает идею тематического парка, связанного с известным киноперсонажем. Она могла прочесть в газетах.
— Не-а. А ты чем на жизнь зарабатываешь?
Не ответив, она открыла рюкзак, достала пластиковый пузырек и щелчком откинула крышку. Потом выдавила на правую ладонь немного лосьона. Его она втерла между пальцами левой ноги. Рюкзак остался открытым, и я увидела маленькую книжку в угольно-черной обложке и со страницами из папиросной бумаги.
— Извини. Знаю, смотреть неприятно, но я вчера много ходила по Бухаресту, — объяснила она.
— Это Библия? — спросила я.
Клемми кивнула. Я решила не вдаваться в подробности. Застряв позади колонны грузовиков с нефтью, мы могли двигаться лишь с их скоростью, и переменившийся ландшафт начал действовать мне на нервы. По обе стороны от нас поднимались уступы, отяжелевшие от бурелома и утесника, современные города сменились старыми поселками, где деревянные домишки жались друг к другу в жалком беспорядке, показалась церковь с куполом-маковкой и крестом над ней. На холме раскинулось военное кладбище: длинные ряды полковых крестов цвета молока терялись в тенях под кипарисами.
— Твоя работа связана с религией?
Клемми уклончиво пожала плечами.
Меня озарило.
— Ты замужем.
Отпустив пальцы левой ноги, она надела сандалию.
— Была.
— Дети?
— Нет.
Стряхнув правую сандалию, она начала всю процедуру сызнова. Чавканье втираемого в кожу лосьона действовало мне на нервы — словно Клемми пыталась за ним скрыться.
— А ты? — спросила она.
— Помолвлена.
— Мои поздравления.
Чавканье лосьона смолкло, она опустила ногу. Снова надев сандалию, Клемми уставилась на дорогу впереди. Я тоже сосредоточилась на шоссе. Всего за несколько минут пейзаж опять изменился — как и атмосфера в машине. Все затопил холодок. Мы поднялись уже довольно высоко, слева и справа открывались долинки, шоссе взбиралось к горам. Городки жались к склонам холмов над нами, лепились к склонам под нами. На лугу топтался небольшой табун. На двухполосном шоссе грузовики неслись почти нам в лоб, идя на обгон в слепом презрении к встречному движению. Каждые десять минут передо мной с воем возникал очередной восемнадцатиколесник, и мне приходилось выворачивать у него из-под бампера. На костяшках у меня проступили красные пятна. Ветер взвихрил яркие волосы Клемми. Над дорогой жарило солнце. Мы миновали долинки, и на мгновение нам открылась далекая зеленая страна, а после шоссе круто ушло вниз. Порывы ветра от грузовиков колыхали ветви елей. Мы шли с хорошей скоростью. К пяти вечера, наверное, будем в Пойана Брасов.
— У меня такое чувство, будто я ляпнула что-то невпопад, — сказала Клемми.
Я не сводила глаз с дороги.
— Ты уверена, что дело не во мне?
— Напротив. Я благодарю Бога, что мы встретились. Правда. Я Его благодарю.
— Да брось.
— Случайностей не бывает, Эвангелина.
Сердце у меня забилось быстрее. Словно бы она оказалась призраком из моего прошлого, дщерь Иисуса в кафетерии азальской школы: глаза горят счастьем, пышут огнем высшей истины. «Если бы ты знала то, что знаю я, — говорили эти глаза, — у тебя они тоже сияли бы». Я никогда не верила в высшую истину, хотя в выпускном классе подыгрывала, когда была в группе поддержки, потому что мой тогдашний парень вступил в «Содружество атлетов-христиан» и сказал, что станет заниматься со мной сексом, только если мы будем едины во Христе. Поэтому я пошла в команду и дала волю полузащитнику — ни тем, ни другим я не горжусь.
Клементина Спенсер внимательно на меня посмотрела.