— Должна сказать, подобные вспышки не внушают мне уверенности. Откуда мне знать, что вы действительно Йон Торгу? У вас есть документы?
Наградив меня мокрой синезубой улыбкой, он подмигнул и выпил еще.
— Документов у меня не было с тех пор, как меня выпустили из лагеря в горах.
Еще одна проблема, какую Локайер не предусмотрел, подумала я. Как, скажите на милость, нам проверить, тот ли он, за кого себя выдает? А без документов, удостоверяющих его личность, нам вперед не продвинуться. Нельзя же отснять интервью с государственным служащим на пенсии или с помешанным, или с тем и другим одновременно. И его национальность мы сами установить не в силах. С виду он походил и на венгра, и на русского, на немца или на серба… черт их всех разберет.
— Раз уж вы затронули эту тему, давайте поговорим о парке аттракционов. Газеты выдвигали гипотезу, что вы главный инвестор этого проекта, и если это правда, информация о парке может нас заинтересовать.
— Влад Цепеш — румынский национальный герой и никакого отношения к графу Дракуле не имеет. — Торгу снова скривился.
— Прошу вас не упоминать больше это имя.
Я достала из сумочки румынскую банкноту. Нельзя, чтобы он заплатил за вино. Сейчас позвоню Локайеру и изложу ему ситуацию. Интервью сомнительно. Даже если сидящий передо мной человек действительно Торгу, то в качестве интервьюируемого хлопот с ним не оберешься. Уже одно это очевидно.
— Я устала, — сказала я. — Мне хотелось бы расплатиться, а потом я поднимусь к себе и поговорю с начальством в Нью-Йорке. Нашу беседу мы продолжим утром.
Торгу как будто понял, что перегнул палку, и сменил тон.
— Но я хочу немедленно отвезти вас в Пойану Брасов.
Оставалось только удивляться нахальству этого типа.
— Ни в коем случае!
— Если вы упустите этот шанс, второго я обещать не могу.
Руки я держала в карманах и сейчас незаметно надела на палец кольцо, словно в поисках поддержки и человеческого тепла. Будь это волшебное кольцо, думала я, я бы исчезла. Если бы только можно было потереть его, чтобы материализовался Роберт, а это страшилище растворилось в ночи! Роберт едко пошутил бы о сальном духе гостиницы и пообещал бы мне несколько дней в «Четырех временах года», когда мы вернемся. Мы выпили бы с ним по глотку его любимого скотча и перекинулись бы в «сумасшедшие восьмерки». Но все это фантазии, а сейчас приходится иметь дело с реальностью.
Будет серьезной ошибкой плюнуть на интервью, не посоветовавшись сперва с Локайером. Но я и так знала, что мой босс скажет об этом типе. Локайер его возненавидит. Для Локайера детали внешности равны моральным качествам, и он ополчится на человека с гниющими, испачканными никотином обломками вместо зубов. Я вообразила себе будущее этого сюжета. Наш корреспондент Остин Тротта передернется от отвращения, увидев перед собой подобную личность, но, возможно, храбро попытается спасти сюжет. Предварительный прогон сюжета для исполнительного директора, мастодонта телевидения Боба Роджерса обернется катастрофой. Я уже слышала его ругань: «Нельзя показывать такого типа по американскому телевидению. Только взгляните на его чертовы зубы! Взгляните на его прическу. Он же чудик. Я не пустил бы этого типа в „Час“ даже под дулом пистолета. О чем только ты думал, Остин?» А Локайер во всем станет винить меня. Он будет винить меня в этих зубах, он будет винить меня в том, что я потащила его в Румынию, и он будет винить меня в провале прогона. Во мне нарастала решимость. Ни в какой его отель я не поеду. Я сейчас встану, позвоню Локайеру и скажу, что все отменяется.
— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — сказал вдруг Торгу. — Но сдается, в вашей власти запустить или приостановить процесс телевидения.
— Не понимаю.
— Я хотел сказать… — Он помедлил, словно собираясь с мыслями. — Я хотел спросить, обладаете ли вы единоличными полномочиями предоставить мне шанс появиться перед вашей многомиллионной аудиторией в вашей великой программе. Вы такой властью обладаете, мисс Харкер?
Такой формулировки я еще не слышала. Но он был прав. В вопросах подбора сюжета я действительно обладала властью. Абсолютной властью. Она, возможно, и не приносила большого дохода, но давала мне определенный козырь в разговорах с будущими гостями программы. Если я дам задний ход, Локайеру и в голову не придет самому приезжать в Румынию и встречаться с Торгу. Он ни за что не рискнет навязать Остину Трота интервью, если я отказала интервьюируемому в моем благословении.
А этот тип не глуп. Он взывал к моему тщеславию. Я разгадала его уловку, но все равно поддалась.
— И ехать нужно именно сегодня вечером?
Он долго смотрел на меня.
— Я отчаянно хочу сотрудничать, но на моих условиях. Видите ли, дорогая, за мной охотятся.
Прозвучали эти слова жалобно.
— При одном условии, — возразила я.
— Назовите его.
— Прежде чем я поеду, вы правдиво ответите на мои вопросы и выполните мои требования. Никаких уверток.
Он, соглашаясь, кивнул.
— Никаких уверток.
— Во-первых. Если вы тот, за кого вы себя выдаете, вы должны это доказать.
Он кивнул.
— В моем жилище есть кое-какие документы на землю. Их будет достаточно.
— Увидим. Вы также сказали, что вас нельзя назвать румынским националистом. Что вы имели в виду?
— А то, моя дорогая, что я даже не румын. Так что едва ли я сойду за румынского националиста.
— Кто же вы тогда? Кто вы по национальности?
Он снова странно хмыкнул — как ковыль прошелестел на пустоши.
— Силы небесные, это длинная история.
— И все-таки. Мне нужно хотя бы что-то.
— Моя родня… — Он прокашлялся. — Ничего конкретного я тут сказать не могу. Если вам обязательно знать, во мне кровь того народа, который мигрировал из Центральной Азии через Кавказ в Европу. Я скиф и хазар, осетин и грузин, молдаванин и монгол.
Признаюсь, подобная туманная родословная вызвала у меня недоверие.
— Что мне делать? Двести языков Кавказа бормочут во мне ночи напролет. Византия еще отражает набеги печенегов. Булгары ведут постоянную войну с Новгородом. Я — дорога, по которой прошли все народы. Это прискорбный факт. Как бы мне хотелось быть румынским националистом! Проще простого. Носи зеленое. Зарежь пару венгров. Может, еврея в придачу. — Он резко хлопнул в ладоши. — Вот вам и ответ.
— Но имя у вас румынское, — не унималась я.
— Имя? — Он в отчаянии воздел руки. — Наверное, нам все-таки нужно отказаться от этой идеи.
Я невольно ему поверила. Или точнее хотела поверить. Он, возможно, не в себе, но скорее всего именно тот, за кого себя выдает. И вообще я гордилась тем, что унаследовала упорство отца: если тут есть сюжет, он будет мой.
Мы заключили сделку. До Пойана Брасов час езды, и Торгу настаивал, что выехать следует немедля. Он попросил, чтобы я позвонила в Нью-Йорк и сказала, что переговоры идут полным ходом. Никакие обещания еще не даны, но есть поле для компромиссов. Обсуждение их займет некоторое время и будет проходить в секретном месте в Трансильванских Альпах. Связаться со мной до конца переговоров будет невозможно.
В Пойана Брасов Торгу принадлежал отель, и он пообещал мне номер со всем возможным комфортом, чтобы компенсировать поздний час. Еще, по его словам, нас ожидает великолепный горячий обед, лучший, на какой только можно рассчитывать во всей Румынии. Потом, извинившись, он ушел в туалет, а я поднялась в номер за вещами и позвонить. Оставив сообщение на голосовой почте Локайера, я уже собралась уходить, как тут, запирая дверь, услышала звонок телефона, но к тому времени, когда я добралась до аппарата, звонивший уже повесил трубку. Я слишком много выпила вина, от духоты в номере у меня кружилась голова. Наверное, не следовало соглашаться на условия Торгу. Мне вспомнилась Клемми и ее африканские демоны. Еще минуту я помешкала в темном номере. Никак не могла найти выключатель. Мои ладони легли на холодную гладь зеркала, и я невольно отпрянула. Телефон зазвонил снова, но я и не подумала подойти. Торгу не имеет права приказывать, как мне разговаривать с начальством. Я позвоню Локайеру, как только получу хотя бы какой-то результат.
Моих сумок в номере не оказалось. В приступе паники я сорвала с кровати простыни. Все пошло наперекосяк.
Я позвонила вниз на стойку портье, и он сообщил, что мой багаж уже перенесли из отеля в машину, которая ждет у входа. Внизу, когда я проходила мимо стойки, он меня окликнул:
— Для вас кое-что оставили.
— Мистер Торгу?
— Та дама.
Он вложил мне в руку конверт. На конверте значилось имя Клементины Спенс. Разорвав его, я нашла крохотный металлический крестик на цепочке. Ее крестик. Какая наглость. Она с самого начала меня заманивала. Она из тех, кто судит других, кто верит в чистоту собственной души. Но, на мой взгляд, кольцо с бриллиантом всегда крест побьет. Земная любовь всегда побьет божественную. Земная любовь — это кожа и плоть, а я и есть плоть. Я от мира сего. Мое царство здесь. «Это в тебе алкоголь говорит, — одернула я себя. — Ну и пусть, ведь она меня разозлила». Портье выжидательно смотрел на меня. Его глаза расширились от беспокойства. Он выклянчивал чаевые. Выудив из конверта цепочку, я ее надела. Портье я оставила пять американских долларов. Роберт назвал бы это излишней щедростью. Но я бываю чересчур щедра и надеюсь, что этот факт мне зачтется.
8
Шоссе змеилось по темным предгорьям Альп. Торгу молчал. Я несколько раз поглядывала на его лицо в зеленоватом свечении приборной доски, и оно казалось мне болезненным и достойным жалости. Ехали мы в стареньком «порше» с кожаными сиденьями, но… Торгу не следовало вести машину самому по таким темным, лишенным фонарей дорогам. Ему следовало бы взять водителя. Почему он этого не сделал? Не предостережение ли это, что рядом со мной не известный преступник, а самозванец? Но пока, поверив ему, я ничего не теряла, а потому обдумывала дальнейшую стратегию.
Я знала, что заманить его на интервью и выманить у него информацию будет непросто. Мы станем препираться из-за каждой мелочи, а подобные переговоры требуют времени. Предположим, он снизойдет до интервью. Тогда придется поговорить о его лице. Сможем ли мы показать его в фас или он будет настаивать, чтобы его снимали в профиль? Надо ли размывать кадр настолько, что он будет практически невидим? Или он останется темной тенью, силуэтом на фоне яркого белого света? Анонимность станет для Локайера поворотным пунктом в сделке. Станут ли зрители смотреть целый сюжет про человека, которого не смогут увидеть воочию? Но если нам удастся посадить его лицом к объективам и подвигнуть на детальное интервью, мы, возможно, раскопаем всю тайную историю этих краев. То есть если он и правда заговорит, а то ведь может проглотить язык и замкнуться. Или перевернет все интервью так, чтобы отрицать любые свои связи с преступным миром. Или начнет выставлять себя мучеником, жертвой политических репрессий и ничем больше. Но игра стоит свеч. Таково мое профессиональное мнение.