СТРАНИЦА НОМЕР ШЕСТЬ
1
Мне приснился Долмат.
Мы плыли на корабле, он был капитаном. Юлия на верхней палубе качалась в гамаке. Она была в черных очках. Она сказала мне:
– Иди.
И я вошел в каюту к Долмату. Я решительно хотел объясниться.
– Долмат, надо поставить точку над i, – сказал я. – Я не хочу больше обманывать вас. Я виноват перед вами, но...
– Никаких «но», – прервал меня Долмат, он вращал хрустальный дынеобразный глобус, похожий на мяч для регби, – вы ни в чем не виноваты, мой друг. Напротив, Олег, это я виноват перед вами. Я.
Я смотрел на хрустальный глобус, и глобус хрустальный, не похожий на земной шар, не будучи шаром, сбивал меня с мысли.
– Помните, – продолжил Долмат, снимая резиновую полупрозрачную перчатку, и по мере того, как он медленно оттягивал палец за пальцем, сон по неизъяснимой неземной логике превращался в кошмар, – помните, вы дали мне книгу с печатью массажного кабинета? Так знайте, я возвратил ее вам с фальшивым титульным листом. Я подменил, это копия, вы не заметили, ксерокс. А настоящий титул (чувствую: крик подступает к горлу)... – а настоящий титул мною похищен!
Я открыл глаза. Я не кричал лишь потому, что не хватало воздуха. Ужас, охвативший меня, не находил объяснения.
(Однажды я увидел во сне обыкновенного кролика, он выскочил из комнаты отца и помчался на лестницу, кролик и все – и это был сущий кошмар.)
Я встал, включил свет. Я нашел злополучную книгу. «Я никого не ем». Я – никого. Я открыл.
Титульный лист был поддельный.
Была ксерокопия.
2
В эту ночь больше спать не ложился. – Юлия.
А пока она сама еще не проснулась и пока никаких экстравагантных идей ни в ее, спящую, ни в мою, бодрствующую, не пришло головы, я сидел на просторной евростандартной кухне и, томимый бессонницей, листал «Кулинарию».
Слово «евростандарт» лишь входило в обиход. Навесные потолки, изразцовый камин с мраморной продольной плитой, суперзеркало большим оригинальным осколком... Круглый стол в комнате для гостей был на редкость стеклянным и напоминал оптический прибор изрядных размеров, этакая внутренность телескопа. Больше всего меня забавляли кресла на колесиках; не вставая, можно было перемещаться из комнаты в комнату.
Но сюда, в просторную кухню с эффектом природных материалов, я пришел пешком, чтобы не разбудить Юлию.
Сидел и листал.
Обложка сталинской «Кулинарии» под светло-коричневый дуб удачно отвечала поверхности евростандартной, с деревянной окантовкой столешницы.
Изучал терентьевские пометы.
Вот он картофельным крокетам, запеченным с салатом, поставил на полях три с плюсом (3+).
В заметке «Борщ на овощном отваре» подчеркнул число калорий – 204.
Или вот:
«Несмотря на в., ем сало».
Что такое «в»? – вес?., вера?.. Не вегетарианство же, наверное? (Или как раз вегетарианство? – Тогда забавно.)
Внимание! Пудинг рисовый (паровой). На полях запись:
«Можно соус из черн. смородины. Вкусно и сытно. Подоплек одобрил».
О чем это?.. Меня как водой окатило. Сладкий фруктовый соус заменить соусом из черной смородины разрешил не кто иной, как доктор Подоплек, невропатолог!.. Подоплек был знаком с Терентьевым? Это новость.
«Овощная неделя. Кожа чиста. Подоплек: +».
Т. е., как я понимаю, Подоплек остался доволен?.. Подоплек, как я понимаю, пользовал Терентьева?.. Ну а как же, конечно:
«Подоплек рекомендует».
«Рекомендовано Подоплеком».
А вот прямо-таки дневниковая запись:
«25.07. Взвесился: + 1,5 кг. Поздравления наших».
С чем поздравления? С тем, что поправился на полтора килограмма?
Чем дольше я листал «Кулинарию», тем таинственнее представлялась мне фигура Всеволода Ивановича Терентьева.
Особенно меня привлекла страница 6. Можно сказать, начало книги.
На обратной стороне листа (с. 5) помещалось воззвание «От издательства» с призывом посылать отзывы в Госторгиздат. Собственно, первый раздел «Кулинарии», озаглавленный «Основы рационального питания», начинался лишь на 7-й странице. Страница же 6-я – между «От издательства» и «Основами» – оставалась девственно чистой.
Однако не совсем девственно.
Тем она меня и заинтересовала, что кто-то когда-то покусился на ее чистоту. Я не сомневался кто: Всеволод Иванович Терентьев, это его почерк (насколько можно судить по следам карандаша, тщательно обработанным ластиком). Лупы у меня не было, и я в помощь глазам приволок из спальни настольную лампу, кажется, разбудив Юлию.
Осветив книгу до рези в глазах, я всматривался в следы стертого текста. Судя по фактуре повреждений бумаги, страница была исписана вся – сверху донизу. Сначала я подумал, что это рецепт чего-нибудь вегетарианского – или несколько даже рецептов, потому что текст явно делился на главки, – но, разобрав слова «человеколюбие» и «интеллигентность», понял, что ошибаюсь.
Нет, не рецепт. Не рецепты.
Худо-бедно, заголовки частей поддавались прочтению. Первые два:
ЯСНОСТЬ ПЕРСПЕКТИВЫ,
АНАТОМИЯ ПРЕДРАССУДКА
С третьим пришлось повозиться:
НАШЕ КРЕДО
«Кредо», что характерно, а вовсе не «блюдо», как мне показалось вначале!
Прочитались и два последних:
МЫ ЖДЕМ ПОНИМАНИЯ
и
ВОПРОСЫ ПРАКТИКИ
Статья, вероятно. Чья-то. Терентьев переписал зачем-то.
Но почему же в «Кулинарию»?
Основательно уничтоженный текст прочтению не подлежал. Правда, ближе к концу рука стиравшего, должно быть, устала, здесь кое-что угадывалось. Букву за буквой я все-таки восстановил четыре строки.
Выписывал:
«...Но мы ценим жертвенность как одержимость... Мы ценим жертвенность как страсть... как высшее проявление преданности идее...»
Далее, как я ни бился над этим загадочным текстом, смог восстановить лишь последние три слова:
«...вдохни полной грудью!»
И все.
Чтобы стереть все это, нужно потратить не две минуты – занятие трудоемкое. Я представил Всеволода Ивановича за работой: как он педантично орудует ластиком, время от времени смахивая мизинцем мелкие катышки на газету (а то и не мизинцем, а специальной кисточкой – почему бы и нет?). Уж если уничтожать, я бы эту страницу вырвал к ядреной фене, все равно нефункциональная. Никто бы и не заметил. Ну кого интересует какое-то «От издательства» на обороте листа?.. Он же, Терентьев, поступил не так, и то, как поступил он, свидетельствовало об уважительном отношении к книге.
Вошла Юлия, и я поймал себя на том, что рассуждаю в духе своих коллег-библиофилов из Общества вегетарианцев. В самом деле: справедливо ли такую пространную запись относить к жанру маргиналий? По-моему, нет. Наверное, мысль моя так бы и развивалась в схоластическом направлении, но Юлия появилась на кухне, и была она завернута в простыню, потому что имела обыкновение спать без всего, а не жарко. Я спросил ее:
– Ты знала Терентьева?
– Видела пару раз.
– Подожди. Ты же мне говорила, что вы познакомились, когда он умер... вернее, не познакомились, а...
– Бэ! – передразнила Юлия. – Ты сам-то слышишь себя? Как я могла с ним познакомиться? Я видела его на фотографиях. Зачем тебе Терентьев?
– Интересно, отчего он умер?
– Несчастный случай.
– Вот как? И что же с ним случилось?
– Понятия не имею. Никогда не интересовалась Терентьевым.
Взяла хурму. Хрум-хрум. (На столе на тарелке хурма лежала.)
– А почему ты не спишь? – спросил я Юлию, представляя, как вяжет ей рот.
– А ты?
– Да вот, изучаю.
Посмотрела на терентьевскую шестую страницу и, не проявив к ней ни малейшего интереса, сказала:
– Знаешь, я подумала, что будет правильно, если я вернусь. – И добавила: – Ненадолго.
– На Мальту?
– Наоборот, с Мальты. К Долмату.
– Чего это вдруг? Он тебя даже не разыскивает. Он, по-моему, просто забыл про тебя.
Я сам поразился простоте мысли, так внезапно меня осенившей. Взял и забыл – отчего б не забыть? Во всяком случае, это многое бы объяснило. И примирило бы меня с действительностью. Хоть как-нибудь.
– Как же меня можно забыть? – Юлия была уязвлена. – Тем более что я его, – тут она сочла нужным напомнить, – жена все-таки.
– Хорошо. Ты хочешь во всем сознаться? Хочешь сказать ему всю правду?
– А ты считаешь, не надо?
– Нет, Юлия, надо, давно пора, только давай вместе.
– Ты не понимаешь. Я должна сама. С глазу на глаз. Мы ведь все-таки муж и жена, – опять заметила Юлия.
– Да, я помню. (Еще бы.) Но, по-моему, это мужской разговор. По-моему, я сам должен объясниться первым.
Благородство, когда порывами, его можно ощутить физически даже: этак в груди набегает волной.
– Все! – отрезала Юлия. – Не спорь. Я знаю, как надо. – Однако спросила: – А ты готов?
– Готов, – ответил я, не задумываясь, к чему именно.
– В твоей жизни будут большие перемены, учти, – предупредила Юлия.
– И в твоей, дорогая, – сказал я учтиво (т. е. учтя).
– Сейчас речь о тебе.
– Как же я без тебя? Тебе ведь труднее.
– Не думаю, – сказала Юлия. – Мне очень легко. Но надо все делать по-человечески.
– Правильно, – сказал я. – Не волнуйся, все будет хорошо. Ну придумаем что-нибудь с комнатой, снимем где-нибудь...
– Да при чем тут комната? Чем тебе не нравится эта квартира? Нас ведь никто не выгоняет.
– Нет, подожди, так нельзя, я и сам не хочу...
– Почему? – удивилась Юлия.
– Просто невозможно пользоваться определенными благами после всего, что случилось...
– Ну конечно! Из Общества тоже уйдешь?
– Естественно.
– Почему, почему ты все время общественное путаешь с личным?
– Стой, ты меня сбиваешь своей логикой...
– А ты ответь, ответь!
– Но я не имею к Обществу отношения!
– Почему?
– Я не вегетарианец!
– А кто ты?
Кто я? Что за вопрос? Если я не вегетарианец, то как будет наоборот?.. Хищник?
Она бы поставила меня в тупик своим кто ты, если бы губы у нее не пахли хурмой и во рту б не вязало и если бы (не буду описывать мизансцену) – ответ явился сам собой, но вслух все-таки я не произнес (из скромности):
– Плотоядный.
Правда, подумал.
И был, подумав, не прав.
Я никого не ем.
Не ел и не буду, не буду.
3
...В эту ночь выпал снег, мокрый, противный, маловразумительный. К утру (а половина шестого – это уже утро почти) все растаяло. Удержать Юлию я не мог; ей хотелось побыстрее объясниться с Долматом. Зачем такая спешка, спрашиваю? – А просто так. Просто хотелось. – Сегодня. Сейчас.
Мы вышли на Большой проспект, было довольно темно, светильники на проводах горели один через два (экономия света), и насколько взгляд различал перспективу, машин не было ни одной. Еще минут двадцать мы посвятили собственно их же убийству (минут), медленному, жестокому и ужасно бессмысленному, – потому что ведь жизнь, она коротка, это во-первых, а во-вторых, в ждущем режиме на холодке всего-то и можно разве что приплясывать то на одной ноге, то на другой, то на двух сразу. У Юлии покраснел кончик носа. Я сказал: «Сама виновата». – «Нормалек», – ответила Юлия, стуча зубами; она волновалась, я видел. Я поймал наконец какое-то заблудшее такси, не совсем уверенный, что поступаю правильно. Я уже было пристроился рядом с ней на заднем сиденье, вдруг передумает, – но нет, она оставалась верна своему решению: иди я домой и жди я звонка. Вероятно, до десяти они смогут наговориться – ну не жизнь ведь им свою вспоминать? – она позвонит сразу как только, и я в зависимости от обстоятельств... а что «в зависимости от обстоятельств»? Что-нибудь. Как-нибудь поступлю. Приеду дообъясняться?.. Приеду и дообъяснюсь.
Возвращаясь домой, репетировал речь.
В прихожей пол подметал, что на меня не похоже; стол раздвинул, из круглого сделал овальным; рисовал человечков на полях старой газеты (с 20 ноября снижены поставки муки хлебозаводам); катался в кресле на колесиках по блестящему полу; приготовил яичницу из одного яйца; ел за кроссвордом; приготовил еще, ел еще и решал еще (как жить? и роман Достоевского из пяти букв?); исследовал заменитель оконного шпингалета, отвечающий евростандарту; на диване лежал, на спине; вспоминал название шрифта; «сын отца профессора бьет отца сына профессора, сам профессор в драке не участвует, кто кого бьет?» – никто никого – нет, кто-то кого-то; кубатуру комнаты и площадь окон прикидывал; искал от данной квартиры ключи (сам положил на подоконник).
Юлия так и не позвонила, ни в десять, ни в двенадцать, ни в два, ни в четыре.
Я ждал, не находил себе места. Проверял, правильно ли положена трубка. Едва не спятил.
Почему ты не звонишь? Ну почему?
Ждать ненавижу.
Или что-то случилось?
И опять. Мне опять стала мерещиться музыка. Прихотливое та-та барабана – нет, не болеро, конечно, во всяком случае не Равеля – мое: та-та барабана, и тоже спиралеподобное, очень красивое, этакий просто изыск, – но никогда не смогу даже пальцем отбить... Я умыл лицо, и мелодия мгновенно забылась.
От нечего делать я перечитывал терентьевские записи.
«Шестой день бескислотной диеты. Готов».
К чему он готов?
Знал он, что ли?
Если профессор женщина, тогда все получается: ее брат родной бьет мужа родного. Смешная загадка. И вдруг я постиг тайну Терентьева:
знал!
Словно голос мне был. Вдруг – догадался. Знал! (Мурашки по коже.)
Догадки такого рода у одних сумасшедших бывают, сам понимаю. Но ведь сходится все... Одно к одному... Так вот вы какие!..
«Просят не курить. Ем фрукты».
Отвел взгляд от книги. Некоторое время смотрел в окно бессмысленно.
Тут и заметил ключи, лежавшие на подоконнике, – нашлись.
Схватил, помчался.
4
– Где Юлия?
Луночаров взмахнул расческой.
– Принес что-нибудь вегетарианское? (На «ты».) Но где же текст?
– Никакие вы не вегетарианцы!.. – закричал я.
– А кто? – спросил Долмат холодно, отвернувшись от зеркала.
– Я скажу кто!.. Я скажу кто!..
И все-таки у меня язык не поворачивался произнести это слово.
– Ну? Ну давай же, давай, говори... Мне надо уходить. Я слушаю.
– Юлия! – закричал я на всю квартиру. – Я здесь, Юлия!
– Нет Юлии, не кричи!
Я не поверил:
– Юлия!
– Поглядите-ка, что он делает, – произнес Долмат удивленно, обращаясь к невидимой аудитории, и, закономерно не получив ответа, вновь обратился ко мне: – Не считаешь ли ты, Олег, что моя единственная супруга в опасности?
– Да, считаю!
– Ей кто-то угрожает?
– Да, угрожает!
– И кто же ей угрожает, позвольте спросить?
– Вы!
– Мы? Что же мы можем сделать с нашей женой неудобоприемлемое?
Меня бесил его саркастический тон.
Я закричал:
– Схамать!
– Как?
– Схамать! – закричал я еще громче. – Схамать!
– Фи!.. Какой вульгаризм!.. Разве мы похожи на Синюю Бороду?.. Если бы ты, Олег, регулярно посещал наши собрания, тебе бы не пришло в го...
Но я его не дослушал, я распахнул дверь в спальню – там не было никого. Я ворвался в библиотеку – около окна стоял Скворлыгин, перед ним холст на подрамнике. Скворлыгин, увидев меня, смутился.
– Вот... живописую маленько... Хобби, понимаете ли... Так, балуюсь... Долмат Фомич попросил...
Он писал портрет, надо полагать, Зои Константиновны, вернее, пытался срисовать с фотографии, прикрепленной к подрамнику. Мне некогда было разглядывать.
– Где Юлия? – спросил я Скворлыгина.
– Олег-то наш разбуянился, – сказал вошедший вслед за мной Долмат. – Похож я на Синюю Бороду?
– Такой день сегодня... светлый... – пробормотал профессор, вытирая руки об фартук. – Двести лет... – и запнулся.
– Или ты считаешь, – вопрошал Долмат укоризненно, сверля меня стальным взглядом, – мы тебя тоже «схамать» хотим? Скажи откровенно. Не стесняйся.
– Такой день сегодня... а вы ссоритесь...
– В другой бы день и при других обстоятельствах, – важно изрекал Долмат Фомич, – на моем месте потребовали бы сатисфакции. Слушай, Олег! – Он указал пальцем на художественное подобие Зои Константиновны. – Перед лицом этой святой женщины я тебе клянусь, ты заблуждаешься!
– Зачем вы подменили титульный лист в моей книге?
Лицо его еще сохраняло пафосное выражение, но зрачки забегали.
– Ладно. Поговорим еще. Мне пора. Я – в филармонию. Надеюсь, встретимся. Объясни ему, – обратился к Скворлыгину, – расставь акценты.
Он вышел.
– Какие ж тут акценты, – промолвил, вздыхая, Скворлыгин, – вам просто надо выспаться... и все тут. Вот сюда... пожалуйста... на диванчик...
На меня в самом деле напала сонливость какая-то, и ноги отяжелели. Я и не заметил, как очутился в горизонтальном положении.
– Спать, спать... так утомились...
Укладываясь, я сумел достать из кармана листок, сложенный вчетверо.
– Объясните, может, вы знаете... – Я читал, с трудом разбирая свой почерк: – «Мы ценим жертвенность как страсть... как высшее проявление преданности идее... как безотчетный порыв...»
– «Как предельное выражение полноты бытия, понятой любящим сердцем, – подхватил по памяти Скворлыгин, дружелюбно похохатывая, – потому что только любовь – а не злоба, не ненависть, – только любовь вдохновляет чуткого антропофага и только на любовь, на голос любви отвечает он возбуждением аппетита»...
Он подкладывал мне подушку под голову.
– Один острячок сочинил... Из наших... Всего лишь памфлет[1]... Не думайте... Спите, спите, бай-бай...
5
Я забыл рассказать (а если правду сказать, просто не стал рассказывать), как по дороге к Долмату в тот вечер встретил мою бывшую хозяйку с майором.
Я почти бежал по Загородному, задевая прохожих, она сама окликнула меня; можно было бы и не узнать – стоит в пальто с норковым воротником, на носу очки в золотой оправе, а рядом он – в форме военной; под руку шли.
Обняла меня, запыхавшегося.
– Что ж ты, Олег Николаич, подевался куда-то? А я тебе сувенир привезла...
– Расскажи ему, расскажи ему, как было... – майор говорит, и я замечаю вдруг, что у майора две звездочки на погонах: подполковник, а не майор? – За службу Отечеству, – поясняет майор-подполковник, перехватив мой взгляд.
А какая служба, если он в отставке?
– Да что обо мне! Вот она путевой дневник написала, зачитаешься! Роман – одно слово!
– Хочу отдельной книгой издать, – торопливо проговорила Екатерина Львовна, видя, что я не расположен слушать о средиземноморских впечатлениях. – Критик Рогов хвалил. И Капулянский!
Вот те раз. Критиков знает. О Капулянском я и не слышал.
– Некогда мне, потом, потом! – И я поспешил дальше по Загородному, недоумевая (но каких-нибудь десять первых шагов только...) по поводу звездочек, роговых-критиков и капулянских (потому что о Юлии были мысли мои, и только о ней!..).
6
– Он считает, мы Общество антропофагов.
– Но мы вегетарианцы.
– Противоречие, для него неразрешимое.
– Большинство бежит антимоний. И он не исключение.
– Не кажется ли вам, господа, что мы в нем ошиблись? Прошу высказаться всех.
– Нет, мне не кажется.
– Нет.
– Да, мы допустили ошибку.
– Нет.
– Скорее да, чем нет.
– Да.
– Да.
– Нет.
– Долмат, ты сказал «нет»?
– Да, я сказал «нет».
– Если «нет» говорит Долмат, я не посмею сказать «да». Нет. Разумеется, нет.
– Нет.
– То есть он отблагодарил тебя по достоинству. Да, Долмат?
– Нет. Вопрос некорректен. Нет. Воспитательный роман, свободный от психологических мотивировок, и не надо переоценивать или недооценивать значение перипетий.
– «Схамать»!.. Он искренне убежден, что ты способен схамать собственную супругу. Как будто мы живем в Африке...
– Что ж. При столь стремительном духовном росте неизбежны пароксизмы сомнения.
– И все-таки он многое угадывал верно. Его интуиция поразительна.
– Он опережал сроки. Это неоспоримо.
– Слишком стремителен был разбег.
– И вот результат: бунт, бессмысленный и беспощадный.
– Будем снисходительны. Во многом мы виноваты сами.
– Мы сами навязали ему этот бешеный темп.
– Но он вел с нами двойную игру.
– Была ли это игра?
– Он не играл.
– Нет, не играл.
– Иная игра стоит жизни.
– Он убежден, что мы съели Всеволода Ивановича Терентьева.
– Не съели, а «схамали».
– Представляю, какие мерзостные картины рисуются его воображению.
– Надеюсь, он не считает Всеволода Ивановича Терентьева примитивной жертвой нашей жестокости?
– Боюсь, что считает.
– Значит, он ничего не понял.
– Он понял больше, чем от него требовалось.
– Но не все. Он боится быть съеденным.
– Фобия.
– Посмотрите, его лицо одухотворено.
– Быть съеденным – слишком простой путь к самореализации.
– Однако в нем есть изюминка.
– Не надо об этом, он может услышать.
– Я повторяю вопрос. Итак, еще раз: была ли ошибка?
– Нет.
– Нет.
– Нет.
– Нет.
– Нет.
– Нет.
– Нет.
7
Я очнулся на диване, обтянутом шелком, в Белой ротонде шереметевского дворца. Была ночь. На круглом столике стоял бронзовый подсвечник. Пламя дрожало. Я сел.
– Олег! – профессор Скворлыгин отделился от кресла. – Наконец-то!..
Я озирался, Скворлыгин сказал:
– Не обращай внимания, уже поздно, мы не должны жечь электричество, иначе нас обнаружат, а это недопустимо, ночью дом принадлежит нам и только нам. Все уже здесь и ждут тебя.
– Вы о ком? – комком выворотился вопрос негромко.
– О нас. О нас и о наших, Олег. Только никаких «вы». Этой ночью мы все на «ты». Попей.
Он поднес к моим губам стакан с красным вином. Я сделал глоток и отвел его руку.
– Олег! Мне поручили сказать тебе несколько слов. Между тобой и Обществом не должно быть никаких недомолвок.
Я молчал.
– Ты проницателен. Ты видишь то, что дано увидеть не каждому. Ты решил, мы Общество антропофагов? Я не буду тебя разубеждать, Олег, хотя мог бы без труда опровергнуть твое небесспорное открытие множеством неоспоримых доводов. Но я не сделаю этого. Напротив, я со всей ответственностью подтверждаю свое уважение к твоему правдоискательству, Олег, и говорю тебе прямо: ты недалек от истины, ты на правильном пути. Мы антропофаги. Но не в том значении слова, которым любят щеголять профаны. Послушай меня, Олег: есть антропофаги и антропофаги. Так вот, мы не те. Понимаешь, не те!.. Мы те, которые мы. Ты поймешь, у тебя светлый, критический ум. Мы антропофаги, связанные некоторой декларацией, о которой я не намерен сейчас распространяться, но ты должен знать, в какой степени мы антропофаги; так вот, мы антропофаги более, чем вегетарианцы, и еще более, чем кулинары... не удивляйся, Олег, и уж тем более – более, чем библиофилы. Всеволод Иванович Терентьев мог бы стать таким же антропофагом, как и мы все, если бы жизненная стезя его и путь к самопознанию не пересеклись окончательно в предыдущем пункте: он навсегда останется для нас вегетарианцем.
Скворлыгин умолк, недвижим; казалось, он погрузился в воспоминания и забыл обо мне, я не шевелился, прошла минута, другая, где-то открыли дверь, сквозняк потянул пламя свечи, Скворлыгин заговорил снова:
– Олег, мне не дано знать, как могла сложиться твоя судьба. Я не говорю о сочетаниях звезд и тому подобном, я говорю о другом: порой внешнее, казалось бы, незначительное событие, на первый взгляд совершенно пустое, определяет выбор пути человека, даже если выбирают за него другие. Ты спросишь, какое событие? Не спрашивай, не знаю. Но я постараюсь ответить тебе, почему ты наш. Хотя это непросто. Но я постараюсь. Олег, ты ценитель изящной словесности, у тебя вкус. Твой аппетит образцов. Ты не агрессивен. Жертвенность от природы присуща тебе. Прости, я говорю сумбурно. Плохо, плохо, забудь!.. Забудь все, что я только что сказал. Я сказал неудачно... Но... Олег... Про тебя говорят: в нем есть изюминка. И это так. Мне трудно объяснить, Олег... Изюминка... Музыка... Она живет в тебе... ты слышишь ее и не можешь воспроизвести... Как это? Слышать божественную музыку и не уметь выразить ее ни движением руки, ни свистом, ни пением, ни отстукиванием по столу указательным пальцем, как это, не иметь слуха, Олег? Ты ведь сейчас ее слышишь, ответь, ты слышишь ее?
– Нет, – ответил я и соврал, потому что где-то на краю сознания робко и неуверенно заиграл гобой.
– Нет? – недоверчиво повторил Скворлыгин. – А по-моему, да.
– Где Юлия? – спросил я.
– Жива-здорова. Просто она должна отгулять свой отпуск по-человечески. Долмат отправил ее на Средиземное море, почти насильно, и я думаю, он прав.
– Зачем? – спросил я, не уловив логики.
– Вот твои ботинки, надень. – Действительно, я был без ботинок. – Понимаешь, Олег, я не хочу вмешиваться в ваши отношения с Юлией, ты просто должен знать, что здесь нет ни малейшего повода для волнений. А вот что касается Зои Константиновны... Боюсь, Зою Константиновну ты уже не увидишь...
– ???
– Нет, нет, я знаю, о чем ты подумал... Но я ничего не сказал... Ты с нами, ты наш, да, но ведь это не значит, совсем не значит, что мы будем... тебя... принуждать... к... – Он причмокнул.
Надевал не без труда, пальцы мои не слушались. Левый, правый...
– Олег, сознаюсь, ты спутал нам все карты... И хорошо. Пускай!.. Я сказал тебе, что ты не далек от истины... Именно: не далек!.. Потому что это еще не истина, друг мой, а лишь приближение... Как бы тебе объяснить... Сейчас объясню... Слышал ли ты когда-нибудь об ангидрите?.. Это безводный гипс. Я хоть и специалист по костям, но что-то смыслю в таких вещах... Идем, идем. Пора.
Он помог мне встать, взял свечу и повел меня по Дому петербургских писателей.
Наш путь был замысловат. Вместо того чтобы спуститься по парадной лестнице, мы вошли в Белый зал, я еще никогда не бывал здесь ночью. Ночью Белый зал не белый, а черный. Черный рояль чернеет на черной сцене. Кресла: мягкая чернота подлокотников.
Скворлыгин шел впереди, свечу он держал перед собой, я смотрел ему в спину, извилистый контур скворлыгинской фигуры обозначался тусклым свечением.
Вспомнилась детская страшилка.
На секунду я поверил, что в креслах люди сидят.
В черном зале – черные люди.
Или белые люди. В черном зале.
Черно-белые люди.
Должно быть, флейта.
Издалека.
Цеховые разборки, партийные проработки, литературные вечера с декламацией...
Не было никого и быть не могло.
Флейта, флейта, жалобная задыхающаяся мелодия.
Я хотел крикнуть Скворлыгину: «Слышу!» – но сдержал себя, и звуки иссякли, прошли.
Остановившись подле сцены, он вглядывался в тамошнюю темноту, словно предполагал увидеть призрак за черным роялем (верно, что-то Скворлыгину тоже почудилось...).
– Пойми, Олег, – почти шепотом произнес профессор Скворлыгин (и мне показалось, что у него дергается плечо), – пойми, старое русло Невы лежало не здесь, не там, где сейчас, имей в виду, Нева одна из самых молодых рек Европы.
Теперь мы шли по узкой кишке, огибающей костюмерную.
– Вдоль Шпалерной улицы расположены обширные известковые участки. Происхождение их, по-видимому, относится к ледниковому периоду... Ты слышишь меня?
Я слышал. Огонек свечи отразился на стеклянной вывеске «Библиотека».
Мы вышли на другую лестницу. Спускались. Висели фотопортреты лауреатов Государственной премии. У одного был выколот глаз.
Я вздрогнул. Из темноты проявилась в белом костюме персона вахтера. Никакого светильника у него не было, и не было ясно, зачем он здесь притаился.
Скворлыгин остановился.
– Идите, идите, – сказал вахтер. – Я следом за вами.
По служебному коридору мимо кабинета замдиректора Дома, мимо иностранной комиссии и прочих комнат мы продвигались вглубь Дворца Шереметева. Путь этот неизбежно упирался в бильярдную. Там, в торце коридора, стоял Долмат со свечой. Он ждал нас.
– Все уже в сборе, – без лишних приветствий сообщил Долмат. – Ты все рассказал?
– Почти, – ответил Скворлыгин, пропуская меня в бильярдную.
Он спросил:
– Нет новостей?
– Так, пустяки, – сказал Долмат, – Лех Валенса позвонил Горбачеву. Завтра будет в газетах.
– А как насчет «Фрунзенского»?
– Союз ассоциаций предлагает продать универмаг англичанам. Весь целиком. Я только что из филармонии.
– Ну? – напрягся Скворлыгин.
– Великолепно. Кантата «Кающийся Давид». Шедеврально. Первое исполнение в Петербурге. Молодой человек, наверное, не знает, что сегодня умер Моцарт.
– Двести лет назад, – сказал мне Скворлыгин. – Великая дата.
– Я полезу первым, – промолвил Долмат и ловко нырнул под бильярд. – Посвети.
– Осторожно с огнем! Дом не сожгите! – это вахтер появился в дверях.
Профессор Скворлыгин, присев на корточки, светил Долмату. Я не верил глазам. Там люк!
Люк под бильярдом! С квадратной крышкой!..
Долмат исчезал в отверстии.
– Колодец, – сказал мне вахтер. – Идеальная маскировка.
– В карстовых слоях нередко образуются воздушные полости, – обратив ко мне лицо, произнес негромко Скворлыгин (он по-прежнему сидел на корточках). – Нечто подобное есть на улице Фурманова, дом 9. Теперь ты, Олег. Твоя очередь.
Я медлил.
– Ползи, не бойся, – подбадривал вахтер, – там ступеньки.
Я наклонился, присел. Снизу повеяло холодом.
8
Пещера оказалась не очень глубокой и довольно сырой. Бежал ручеек, журча. Вдоль стены по правую руку тянулся деревянный настил, уже прогнивший от сырости. Долмат дал мне свечу, сам он теперь держал карбидный фонарь, такой же точно фонарь появился у спустившегося за мной Скворлыгина.
Нечто сосулькообразное полупрозрачной бахромой висело над нами.
Я мгновенно перестал ориентироваться.
После третьего или четвертого поворота подземный ход расширялся. Люди стояли вдоль стен. Одни держали старинные канделябры с зажженными свечами – у кого-то свечи успели потухнуть (воздушная тяга); другие держали светильники наподобие керосиновых ламп.
С потолка свисала большая сосулька. На свету хрустальная поверхность ее играла веселыми огоньками.
«Сталактит!» – догадался я и услышал Скворлыгина:
– Он!
Нас ждали. Некоторых я узнал сразу: вот невропатолог Подоплек, он приветствовал меня кивком головы, вот – депутат Скоторезов.
Долмат оглянулся:
– Красиво?
Сталактит впечатлял.
– Сказать, что мы Общество антропофагов, – сказал Долмат, – значит ничего не сказать. Раз в году, в эту благословенную ночь, мы глядим на него, затаив дыхание, увидеть, всмотреться – вот вся наша цель.
– Господа, позвольте я стану здесь, – это подоспел вахтер.
– Объясняю, – тихо произнес профессор Скворлыгин. – Когда из воды удаляется углекислый газ, углекислый кальций, насыщающий воду, непременно выпадает в осадок. Гляди: утолщение. Ниже – это за годы советской власти. А вот там, – он вытянул руку вперед и наверх, – там эпоха Екатерины.
Я почувствовал на себе чужие взгляды.
– А ведь он слышит музыку сейчас, – кто-то сказал. Наверное, слышал. Да, я слышал музыку. Кажется, гобой. Гобой плакал. Кажется, плакал.
Да, плакал гобой.
И так они глядели на меня, словно тоже хотели услышать, что дано было услышать почему-то лишь мне: как плачет гобой.
Я отступил в тень.
– Господа, пора начинать, – сказал вахтер. – Я созерцаю.
Больше никто не проронил ни слова.
Юлия, подумал я, ты где, Юлия, кто ты, что ты, зачем ты, куда? Юлия, все будет хорошо, Юлия, я никому не дам тебя в обиду, Юлия... Юлия, подумал я, Юлия, подумал я, Юлия, подумал я, Юлия.
Я обвел взглядом их отрешенные лица.
Я посмотрел на кристалл.
Я понял все.
1991–1999