и, прищурившись,
посмотрел
в сторону
брата.
2.
Вечером, как обычно пьяный, пришел с работы папка. Он зашел в хату и поставил в угол свой портфельчик. Для Глебки было глав- ной загадкой жизни: что же хранится в этом почтенном холщёвом тайнике? Наверно, что-то очень важное и секретное. Какая-нибудь тайна, которую хотят узнать в Америке. Далась ему эта Америка! А, с другой стороны, куда без нее? Она такая гадкая и всегда во всем виноватая. Может, папка носит в своем портфеле разные склянки с травами и мазями, как у бабы Сэклэты, знахарки. Глебушка помнил, как зимой, когда он простыл, мамка приводила ее в хату. Портфеля у бабы Сэклэты не было – была торбочка со склянками. В них хра- нилось что-то страшное. Она тогда раздела Глебку догола, обмазала его чем-то вонючим из своих баночек и долго шептала над ним не- понятные слова. Так долго шептала, что Глебка даже устал и уснул. Сквозь сон он слышал, как знахарка говорила мамке:
–
Не
плачь,
не
умрет
твой
задохлик.
Поживет
еще.
И
ножки
его
будут ходить, вот попомнишь меня. Не смотри, что он весь – одна
великая
болячка.
Образуется
все.
В
нем
сила
есть
внутри.
Не
знаю,
откуда,
но
сила.
На следующий день Глебушка проснулся здоровым. Будто и не болел никогда. Мамка, радостно причитая, наскоро собрала в
узелок для бабы Сэклэты яиц, масла, свежеиспеченной плачинды – вкусного пирога со сладкой тыквой. Знахарка не велела ей нести подарки прежде, чем сын выздоровеет.
Глебушка никогда не решался заглянуть в папкин портфельчик. Только однажды он незаметно дотронулся до него рукой. Ничего не зазвенело. Значит, нет там никаких склянок, – подумал он тогда. Но что же там есть? Тайна продолжала манить своим невидимым магнитом.
Папка уже было собрался лечь на кровать, но вдруг что-то вспомнил и полез во внутренний карман пиджака:
–
Вот, окуляры Глебушке принес. Голова сельсовета свои ста-
рые отдал. Святой человек этот Мыкола Григорич, хотя и почти
непьющий
человек.
Папка положил очки на колени Глебушке, не снимая пиджака, упал на кровать и тут же захрапел с присвистом. Мать осторожно сняла с него чёботы, развернула и положила на теплую еще от го- товки печь онучи, задвинула занавеску, заменявшую в хате дверь в комнату, и, обращаясь к сыновьям, негромко сказала:
–
Повезло нам с папкой. Пьяный – всегда тихий, никогда руки
не поднимет ни
на детей, ни
на жену.
–
Ни
на
работу,
–
с
ехидцей
добавил
Гаврик.
–
Цыц
тебе,
малохольный,
–
всплеснула
руками
мать.
–
Соплив
еще
батьку
осуждать.
Что
ж
я,
сама
по
дому
не
управлюсь?
Да
и
вы
у меня подмога растете. Не надо папку беспокоить. Он у нас – ин-
телихент,
счетовод.
–
Помним,
не
хухры-мухры,
–
кивнул
Гаврик
и
покатил
коляску
с
братом
во
двор.
–
Хочешь,
попутешествуем?
–
спросил
он
Глебушку.
–
Аж до
хутора?!
–
с
затаенной
надеждой спросил
Глеб.
–
Аж
до
хутора.
–
А
за
хутором
что,
земля
кончается?
Америка
начинается,
да?!
–
Ничего
там
не
начинается,
–
скривился
старший
брат.
–
Так не бывает, – убежденно сказал Глебушка и поправил на
переносице непривычно новые окуляры. Видно в них было неплохо.
Только были они
крупноваты и спадали
с носа.
–
Я потом тебе дужки загну, – пообещал Гаврик брату и отворил
калитку.
3.
Село жило привычной натруженной жизнью. У каждого селяни- на был какой-то свой особенный маневр. Мужики что-то клепали, чинили, чем-то обо что-то колотили, женщины копошились в огоро- дах, дети им помогали, а те, что были помладше, играли во взрослых. Глебушка восседал в своей коляске, как царь на троне. Он и пред- ставлял себе, что он царь. Нет, даже не царь, а полковник – человек, который куда главнее царя, ведь у него есть свой полк. А полк – это огромное войско. Захочет полковник, даст его царю на войну, не за- хочет – не даст. Вот, что такое полковник. Это ведь надо правильно
понимать. Это вам не хухры-мухры!
Они жили на центральной улице села. У нее не было названия, как не было и у всех других сельских улиц в конце пятидесятых годов. Да и зачем им названия, когда и так ясно, кто где живет. Вот справа – дом головы сельсовета Мыколы Григорича, главного папкиного собутыльника. Дом его укрыт не соломой, как у боль- шинства односельчан, а свежим камышом – очеретом. И ставни у него нарядные-нарядные: голубые, как небо, а посередине – белые ромбы, как звезды на погонах. Глебушка видел их в кино в сельском клубе. Красивые звезды – глаз не оторвать. У него тоже такие бу- дут. Только потом, когда вырастет и ноги начнут ходить. А за его хатой – хата кузнеца дядьки Михайлы. Это до его дочки Вальки бе- гает Гаврик. Да разве до нее одной! А за хатой кузнеца – поворот «на низ», на другую улицу. Она не такая широкая, как его, Глебушкина. И ведет она прямо на выгон, где пасутся сельские телята и козы. А правее от выгона – речка Большая Высь. Красивая речка, большая, полноводная. Рыбы в ней – ловить, не переловить. И раки огромные-огромные. Сельские мужики часто приносили в их дом рыбу и раков в плетеных ивовых корзинах. Почтительно протягивали корзины папке: «Вы, Васыль Федорович, там уж палочки поставьте, как надо, по совести». Папка корзины брал и, наверное, поступал по совести, поскольку рыбу приносили еще и еще. Глебушка знал, что «палочками» в селе называли трудодни. А вот что такое эти трудодни, он понимал плохо. Точнее, догады- вался: это что-то очень важное, может, даже главное! Это то, без чего взрослые жить не могут. Это, как ходить на работу в колхоз, или пить горилку по вечерам.
–
Гаврик!
–
Чего
тебе?
–
А
что
такое
Брэворош?
–
Это
наша
фамилия.
–
А
что
такое
фамилия?
–
Тебя
как
звать?
–
Глебушка,
Глебка.
–
Не
Глебка, а Глеб.
–
Глеб.
–
Это
имя.
А
Брэворош
–
фамилия.
Понял?
–
Понял,
–
ничего
не
понял
Глебушка.
Зачем
эта
фамилия,
когда
и
так
хорошо?
Возле реки стоял заброшенный колхозный свинарник. С его крыши свисал старый очерет, около него роились дикие пчелы. Они залетали в свои самодельные ульи-очеретины и, побыв там немного, вылетали обратно по своим пчелиным делам.
–
Глебка,
меда
хочешь?
–
Меда?!
–
Ну,
не
сала
же.
–
Хочу.
Очень
хочу.
–
Глебка
даже
зажмурился,
представив
себе
блюдечко с желтой лужицей пахучего волшебства, похожего на
маленькое
солнце.
–
Сейчас
дам
тебе,
–
пообещал
Гаврик.
Он
проследил
взглядом
в
какую
очеретину
залетела
пчела,
и
ловко
выдернул
ее
из
крыши.
Гаврик сплющил конец очеретины сильными пальцами, отчего она
треснула в нескольких местах. Старший брат аккуратно отломил
треснувший кусочек очерета. Пчела, возмущенно жужжа, покинула
свой
домик,
оставив
его
на
разграбление
вандалов.
–
Смотри,
–
сказал
Гаврик,
–
какая
красота!
В разрушенном канале очеретины были разноцветные капсулки длиной не больше сантиметра. Каждая имела свой цвет: желтый, фиолетовый, красный. Одна от другой капсулки отделялись кру- глым кусочком то ли листа, то ли травы.
–
Как они это делают? – зачаровано глядя на бочоночки с медом,
спросил
Глебушка.
–
Работают,
–
коротко
пояснил
Гаврик.
Глебушка осторожно взял обломком очерета один бочоночек и положил в рот. Вкус был совсем незнакомый: кисло-сладкая пахучая паста совсем не была похожа на мед домашних пчел.
–
Нравится?
–
спросил
Гаврик.
–
Да,
–
ответил
Глебушка.
–
Еще
хочешь?
–
Нет,
не
хочу.
–
Значит,
все-таки
не
нравится?
–
Нравится.
–
Так
почему
не
хочешь?
–
Пчелу
жалко.
Она
теперь
бездомная,
как
дед
Илько.
Глебушке
было
жалко
деда
Илька.
Дед
был
небольшого
роста
и
не-
обычайно худой. В отличие от других людей у него куда-то подевалась одна рука. В оставшейся руке деда Илька постоянно была палочка, которой он колупал во рту, делая вид, что выковыривает оставшееся после еды мясо. В селе посмеивались над этой дедовой придумкой, по- скольку мяса он не ел, как утверждали добрые люди «с морковкиного заговенья»: при наличии хаты собственного хозяйства у него не было, а баба Гарпына его поить-то поила, а закусывать не особо давала – нечем было закусывать. Так, лучок-чесночок. Какое уж там мясо.