Пассифлоры любят сильную и питательную землю. Ставятся на солнечном окне. Любят чистый воздух и частое опрыскивание.
* На католических изображениях Распятия Спаситель пригвожден ко кресту тремя гвоздями, а не четырьмя, как принято изображать у православных. (Примеч. переводчика.)
В семье известного петербургского адвоката А. В. Лохвицкого талантом к сочинительству одарены были все, причем писателями были наследственными, в нескольких поколениях. Поэтому сестры Лохвицкие договорились между собою, что в литературу будут входить «по очереди», чтобы друг другу не мешать. Вот и получилось, что, когда пришел черед Надежды (а она честно выжидала и дебютировала поздно), настоящая фамилия была прочно «занята» старшей сестрой, поэтессой Миррой Лохвицкой. (Мария изменила только свое имя, а фамилию оставила собст-венную, девичью, хотя и стала к тому времени госпожой Жибер.) Так родилась писательница Тэффи.
Рис. 1. Пассифлора (страстоцвет)
Юмористка Тэффи вскоре стала не менее знаменита, чем ее сестра — «русская Сафо». Книги рассказов Тэффи выходили одна за другой, быстро раскупались, переиздавались, за это время готовы были новые и печатались еще большими тиражами. В 1910 году был издан двухтомник.
Тогда же, на пике славы, неожиданно появился маленький поэтический сборник Тэффи «Семь огней». Его разругал Брюсов за излишнюю «литературность», мило похвалил Гумилев и… Читатели не задерживались у книжных прилавков, торопясь купить свежий выпуск «Русского слова» с очередным фельетоном Тэффи.
В семнадцатом все закончилось. Вернее, только началось. Через год Надежда Александровна уже бежала с толпой соплеменников — в Киев (все «битые сливки» петербургского общества), Одессу («в Петербурге таким языком рассказывают только анекдоты»), Новороссийск («пестрый, присевший перед прыжком в Европу»). Стало уже не до шуток. Дальше, подхваченная общим потоком: Константинополь, Берлин, Париж. Конечный пункт. Можно было передохнуть и подождать, когда в России все успокоится. В горько-ироничных «Воспоминаниях» Тэффи писала: «Сейчас вернуться в Петербург трудно, поезжайте пока за границу, — посоветовали мне. — К весне вернетесь на родину. Чудесное слово — весна. Чудесное слово — родина… Весна — воскресение жизни. Весной вернусь». Временная передышка затянулась на 30 лет. Упокоилась Надежда Александровна Лохвицкая-Бучинская-Тэффи на парижском кладбище Сент-Женевьев де Буа.
Есть в небесах блаженный сад у Бога,
Блаженный сад нездешней красоты.
И каждый день из своего чертога
Выходит Бог благословить цветы.
Минует все — и злоба, и тревога
Земных страстей заклятой суеты,
Но в небесах, в саду блаженном Бога,
Они взрастают в вечные цветы.
И чище лилий, ярче розы томной
Цветет один, бессмертен и высок, —
Земной любви, поруганной и темной, —
Благословенный, радостный цветок.
Ее стихи оценили не многие. Тэффи любил желчный и нетерпимый к большинству своих собратьев Бунин; редкую для русского писателя «светлую грусть — без мировой скорби» находил в ее поэзии А. Куприн. «Подлинные, изящно-простые сказки средневековья» увидел Гумилев в первом сборнике. Газетные фельетоны были серьезной профессиональной работой, источником средств к существованию. Стихи писались для души, для себя; три маленьких сборника — три женских каприза: увлеклась красивыми камушками, их переливами, символикой, легендами, — и появились «Семь огней», из семи частей состоящая книжка: «Рубин», «Сапфир», «Топаз» и проч. Потом Тэффи коллекционировала расписные нарядные шали — ах как жалко было бросать сундук с этими сокровищами в Петербурге, — и следом сочинила цикл цветастых восточных стилизаций — «Шамрам». Полюбила комнатные цветы, прилежно изучила солидный труд М. Гесдерфера — и написала стихи, составившие сборник «Passiflora».
Рис. 2. Обыкновенный горшок, приспособленный для подвешивания
А в том, что книга Макса Гесдерфера была внимательно прочитана Тэффи, нет никаких сомнений. Стихотворение «Страстоцвет» вообще непонятно без сопоставления его образов с соответствующими страницами «Комнатного садоводства». Сведения о пассифлорестрастоцвете, изложенные немецким ботаником, так поразили воображение поэтессы, что она даже назвала всю поэтическую книгу именем мистического цветка. А других популярных книг, откуда Тэффи могла почерпнуть знания о «полевом евангелисте», в то время не было, да и сейчас, судя по всему, не появилось. Еще несколько стихотворений сборника обязаны своим возникновением новой, на этот раз — ботанической, страсти писательницы.
Мы тайнобрачные цветы…
Никто не знал, что мы любили,
Что аромат любовной пыли
Вдохнули вместе я и ты!
Там, в глубине подземной тьмы,
Корнями мы сплелись случайно,
И как свершилась наша тайна,
Не знали мы!
В снегах безгрешной высоты
Застынем — близкие-чужие…
Мы — непорочно-голубые,
Мы — тайнобрачные цветы!
Тэффи нашла этот ботанический термин, вне всякого сомнения, в той же книге Гесдерфера, где сорвала и свой «Страстоцвет». «Тайнобрачные цветы», криптогамы, поразили ее «темным» (любимое слово поэтессы) смыслом, но все-таки не выдержали давления фольклора и стали в конце стихотворения «голубыми». К многочисленным литературным вариациям на тему голубого цветка папоротника прибавилась еще одна — правда, изысканная. Или это вовсе не фольклорные краски, но отсвет голубого цветка Новалиса окрашивал лепестки поэтических образов?..
Цветут тюльпаны синие
В лазоревом краю…
Там кто-нибудь на дудочке
Доплачет песнь мою!
Тэффи обижалась, когда в Париже ее называли, по старой памяти, «юмористкой»: блеск литературного дебюта слепил глаза критикам, и они не сразу разглядели в газетной фельетонистке большого писателя. На других берегах и талант расцвел по-другому. Лирическая влага целиком ушла в прозу, напитала ее и растворилась в ней. «Passiflora» — последний поэтический сборник Тэффи.
Глава вторая. Сады на жестяных кровлях
Эта затея будоражила воображение обывателя недолго, всего два или три лета, и только в Петербурге. В середине девяностых годов ХIХ века на крыши мно-гоэтажных домов столичные жители потащили кадки с пальмами. Домовладельцы, потрясенные сообщениями русских газет о чудесах с7троительства в Америке, решили ни в чем не отставать от прогрессивных веяний времени. Санкт-Петербург все же не Венеция, но зато чем же не Чикаго, — и на радостях утешились очередным прожектом. И впрямь столица Российской империи располагалась на той же широте, что и некоторые крупные города североамериканских штатов, «где климат, во всяком случае, не итальянский, а кровли многих высотных домов служат для устройства садов».
Рис. 3. Пальмовая лилия
Статья А. Э. Регеля, откуда взята эта цитата («О тротуарах, дворовых и кровельных насаждениях в больших городах». Вестник Императорского Российского общества садоводства. 1898. № 1), настолько любопытна, что о ней стоит поговорить подробнее. Сухой профессионализм ботаника и простой здравый смысл садовода-практика в конце концов заставляют усомниться в целесообразности создания садов Семирамиды в родном городе. Однако в России, как всегда, сначала попытались сделать сомнительное дело, а только потом стали обсуждать, почему оно провалилось. Первоначально эта идея пришла в голову отнюдь не романтикам, но авантюристам-коммерсантам — исключительно выгоды ради. Дело в том, что домовладельцы пытались поднять цену на квартиры в домах, увенчанных живыми пальмами, так как пародийные «высотные сады» служили чем-то вроде рекламы, как бы обещая удобства и внутри сдаваемого внаем жилья тоже по последнему слову американской техники.
А. Э. Регель, человек бескорыстный, многократно призывал к украшению каменного города живой зеленью, недоумевая, почему даже самое простое его предложение — посадка холодостойких вьющихся растений около брандмауэров — вызывает полное равнодушие петербуржцев. А тут такой головокружительный проект — и какой эффект, какой небывалый энтузиазм! Поэтому он хотя и отказывается от немедленного устроения тропических садов на крышах Санкт-Петербурга, но отказывается не без вздоха сожаления.
«Я вовсе не говорю, что это и у нас не было мыслимо; напротив, при помощи кадочных растений подоб-ные кровельные сады (вдобавок отличающиеся особой чистотой воздуха) могли бы с успехом процветать и в Петербурге; но самая наличность их обусловливается известными архитектурными соображениями, которые зодчие принять в расчет, конечно, не могли… Следовательно, если кровельные сады и возникнут там и сям, то разве в виде исключения».
Теперь на минуту представим, как этот российский Чикаго воплощался в жизнь. Дворники по черным лестницам, чертыхаясь и проклиная все на свете, волокли громоздкие деревья наверх. Закрепить их на кровле было делом нешуточным: деревянные кадки привязывали к трубам, укладывали доски на крутые скаты, приматывали стволы нежных растений к решеткам и флюгерам. Прислуга лазила через чердаки с ведрами поливать латании и финики, а уж если лето выдавалось дождливым и холодным, то от такого потрясения не всякий комнатный насельник в состоянии был оправиться.
Низкорослые цветы разводить на крышах не имело смысла, поскольку прогуливаться по жестяной кровле приличной публике было совершенно невозможно, и все представление было рассчитано исключительно на привлечение внимания пешеходов. Вода стекала на задранные вверх головы любопытных прохожих, ветер с Невы нещадно трепал тропические вайи, а дворовые коты гордо восседали под сенью узорчатых ветвей. От всего от этого Санкт-Петербург вряд ли приобрел еще более величественный облик — вид у петербургских крыш, надо думать, стал самый дурацкий. Осенью дворники потащили кадки с полумертвыми растениями вниз, и на всех кухнях прислуга потешалась над вконец сду-ревшими барами. Но на этом не успокоились. Какое-то время прогрессивная общественность муссировала проект перестройки крыш с целью приспособления оных для поднебесных садов и парков. Проект оказался слишком дорогостоящим, страсти поутихли, энтузиасты пришли в смущение и о своем порыве позже предпочитали не вспоминать.