– Скажите, господин Баум… Или я теперь должна обращаться к вам «почетный гражданин Баум»?
– Можно просто Уве.
– Хорошо. Скажите, Уве, вам сложно было убедить правительство закрыть десятую часть всех ветряных электростанций на севере Германии? У вашего плана было много противников.
– Моя гипотеза была основана на подтвержденных данных, и, справедливости ради, я убедил их лишь приостановить работу ветряков. Закрыли их уже они сами после того, как ученые доказали вред.
– Не уничтожит ли это решение зеленую энергетику страны?
– Конечно нет. Ведь проблема исключительно в инженерном проекте конкретных ветряков, а не в зеленой энергетике в целом.
– Напомните, пожалуйста, нашим зрителям, а в чем, собственно, проблема?
– Ох, это вам лучше спросить у биологов. Вкратце суть в том, что вибрации от этого типа ветряков, проходящие через атмосферу, влияют на мозг человека. Из самого безобидного – они вызывают смутное чувство дискомфорта и желание уехать как можно скорее. Но при длительном нахождении под влиянием этих вибраций нервная система может начать деградировать, и люди будут сходить с ума. К счастью, мы поймали проблему раньше, чем что-то подобное произошло, поэтому нейродегенерация – это лишь теория, но она уже имеет научное обоснование.
– Вы писали, что сначала стресс проявился у старшего поколения.
– Да, это пока необъяснимо, но я уверен, что мои коллеги позже смогут пролить на это свет. Возможно, дело в том, что старшее поколение более восприимчиво к внешним факторам, влияющим на центральную нервную систему, но это лишь мое предположение.
– Ветрогенераторы были открыты несколько лет назад. Почему все это проявилось только сейчас?
– Вот на этот вопрос мы можем ответить точно. Когда ветряки только открылись, все было нормально. Но из-за того, что при составлении проекта инженеры поменяли форму лопасти после расчетов фундамента, а сами лопасти были легче предыдущих, на каком-то этапе забыли перепроверить всю конструкцию. И выяснилось, что плюс-минус через три года более легкие, но не менее мощные лопасти немного расшатывают ось ветряка таким образом, что вибрации немного меняются. Это безопасно: ветряк не обрушится, запас прочности большой, но вот вибрации… могут наделать дел.
– А как вы вообще изначально натолкнулись на эту мысль?
– Сначала я три месяца анализировал данные, а потом отец обозвал меня червяком, и все сложилось.
– И последний вопрос: что говорит ваш отец теперь, после того как вы стали почетным гражданином Виттмунда, получили благодарность от канцлера Германии и несколько экологических грантов?
– Он говорит, что никогда не сомневался в том, что я добьюсь успеха, ведь это он родил, воспитал и обучил меня, несмотря на то что я всегда был глупым пингвином.
Камера
Засов лязгнул, и эхо этого звука пронеслось по коридору прибойной волной, растворившись в темноте вентиляционной шахты. Мрачный коридор с зелеными стенами, глухие железные двери с крошечными оконцами и одиночная камера три на полтора метра, которой предстояло стать его домом. Федотова под руки держали мужчина и женщина с крупными буквами «ФСИН» на форме, и он в ужасе смотрел на простецкую койку, крошечный унитаз и две камеры видеонаблюдения. Эти объекты были единственными, если можно так выразиться, предметами интерьера, в котором Федотову придется провести 50 лет своей жизни. Ну, или меньше, если срок, отмеренный ему судьбой, будет короче срока, отмеренного новыми поправками в УК РФ.
Это раньше в России по совокупности приговоров нельзя было получить больше 35 лет, а теперь стало можно, и он, Федотов, удостоился чести быть первым осужденным по новой системе.
– Слушай, а за что его вообще? – спросила женщина с золотым зубом своего более молодого коллегу.
– Ты что, дела не читаешь? – ухмыльнулся тот. – Тут у нас, тащемта, других забав и нет.
Федотов, покорно севший на койку, или, если адаптироваться к тюремному жаргону, шконку, удивился, как быстро его расчеловечили. Тюремщики говорили о нем в третьем лице так, будто его вообще не существовало или он был предметом вроде тумбочки. Тем временем мужчина продолжал:
– Этот, со странным именем, вообще отмороженный напрочь. Нажрался, как свинья позорная, зарезал жену и дочь, а когда приехал полицейский, взял его в заложники и загасил из его же пистолета. Потом немного протрезвел и прозевал группу захвата. Ты чем думал-то, паря? – наконец обратился к Федотову охранник.
– Я… Я не знаю, – даже не нашелся чем парировать Федотов. Он действительно не знал, как так получилось.
– Что ж, добро пожаловать в колонию «Черный Дофин», – сказала женщина с золотым зубом. – Названа так в честь французского дофина, который официально и не был дофином, а был человеком в железной маске. Ну, это по версии Дюма…
– Мать, ты его совсем запутала, – прервал коллегу мужчина. – Дофин – потому что почти все сидят здесь до конца – «до fin», тащемта. А черный, потому что… Да понятно почему, потому что души у вас черные.
– Спа… Спасибо, – выдавил из себя Федотов, который до сих пор еще не верил в реальность происходящего.
– Распорядок дня такой, – сверкнула зубом тюремщица. – В 6 утра подъем, в 10 отбой. Пару часов работает радио. Для прогулки камера будет автоматически открываться, нужно следовать световым указателям в бокс под открытым небом. Весь путь сопровождается камерами, малейшее отклонение от маршрута – запрет прогулок на год и удар током. Жратва и все остальное подается через этот диспенсер.
– Через что?
Женщина молча указала на углубление в углу комнаты. Это оказался мини-лифт для еды.
– Поднос с едой приезжает ориентировочно в полседьмого и в пять вечера. Поднос и всю посуду надо вернуть спустя полчаса. Они все равно пластиковые, убиться ими нельзя, даже если вдруг захочется. У нас даже ножницы, чтобы когти кромсать, пластиковые.
– Думать о побеге не советую, только тешить себя лишней надеждой, – перенял эстафету мужчина. – Смысла в этом нет, шансов, тащемта, тоже. Тюрьма автоматизирована, двери блокируются наглухо. Людей ты встречать практически не будешь. Раз в год нам разрешено приносить тебе книги.
– Раз в год? – поразился Федотов, – Но как же это так?
– А вот так. Забудь про все свои права, у тебя их здесь нет. Недавно, кстати, книг вообще не давали, так что цени гуманизм начальства. Вот первая партия. – С этими словами ему на кровать кинули пять книжек.
– Вопросы?
– Н-нет.
– Тогда, гхм, счастливо оставаться.
Сотрудники ФСИН вышли из камеры, и дверь захлопнулась. Щелкнул магнитный засов, а Федотов вскочил с койки, прильнув ухом к двери. Он вдруг понял, что услышит человеческую речь еще нескоро, и просто хотел насладиться этими звуками напоследок. Сквозь удаляющиеся шаги он услышал лишь несколько фраз.
– Слушай, а ты телефон давно меняла? Мой что-то барахлить начал.
– Мне дочь новый айфон подарила. Выйдем со смены, покажу.
– О, айфон! Там какой сейчас новый-то? 21-й? 22-й?
– Ой, что их, упомнишь, что ли? Я как прошлый разбила, так…
Что «так», услышать уже не удалось, тюремщики завернули за угол. Федотов вернулся к кровати и сел на нее. Пятьдесят лет. Пятьдесят! Когда он выйдет, ему будет восемьдесят!! Он будет глухим стариком. И куда он пойдет? Сердце забилось и готово было выскочить из груди. Федотов, как учили в армии, сделал несколько глубоких вдохов. Частота сердечных сокращений замедлилась. Организм успокоился. А может, убить себя? Жить в таких условиях полсотни лет – безумие. Оглядев спартанское убранство камеры, он понял, что относительно безболезненных способов для этого нет. Вариант откусить себе язык и истечь кровью, как это делали японские самураи, был бы слишком экстремальным. Можно просто расшибить себе голову об стену или перестать есть и пить, но Федотов пока страшился смерти. Пройдясь по камере туда-сюда, Федотов вдруг вспомнил свою маму и съежился. Она была простой русской женщиной, и любила его всей душой. Когда он приходил после очередной драки из школы, она гладила его по голове. Говорила: «Бог терпел и нам велел! Ты, главное, сынок, больше читай. В книгах мудрость!»
Посмотрев на книги, Федотов ухмыльнулся. «Преступление и наказание» Достоевского. Ну конечно. Фантазия у вас, ребята, работает просто на пять с плюсом. «Незнайка на Луне» Носова. Странный выбор. «Generation П» Пелевина. Еще более странный выбор. Два тома «Войны и мира» Толстого – второй и третий. Не успел начаться срок, а они уже издеваются. Но, может, он заслужил такое к себе отношение? Федотов всегда считал себя человеком хорошим. Да, он совершил ужасное, но сделал это в измененном состоянии сознания. Он никогда не понимал, почему то, что люди делают в алкогольном угаре, – это отягчающее обстоятельство. Ведь люди перестают быть собой, не контролируют себя. Это должно быть смягчающее, а не отягчающее обстоятельство. А Федотов – он хороший человек. Ему просто фатально не повезло.
Разлегшись на койке, Федотов взял в руки первую попавшуюся книгу. Какая разница, что читать, все равно за год он выучит все наизусть.
С тихим шуршанием лифт выдал ему завтрак и электробритву. Наскоро побрившись, Федотов съел пять ложек отвратительной каши, выпил чай и положил все обратно на поднос. Через некоторое время лифт вновь втянул все в свое чрево. Заключенный уже давно прошел пять стадий горевания и принял ситуацию. Его раздражало только то, что радиоточка не работала уже несколько лет и никто не собирался ее чинить. Без радио он оказался полностью отрезан от внешнего мира и все больше погружался в мир внутренний. Не то чтобы ему это не нравилось, но в этом было что-то пугающее.
Щелкнул автозасов, и в дверь вошли старые знакомые Федотова – мужчина и женщина в жилетах ФСИН, имен которых он по-прежнему не знал. Они действительно приходили раз в год, но никогда не разговаривали с ним, делали вид, что его нет. Сейчас был их седьмой визит. А больше людей он здесь и не видел. Один раз он был у врача из-за камней в почках. Его усыпили газом, пущенным из-под потолка, отвезли к врачу, пристегнули к кровати, врач разбил камни ультразвуком, затем