— Добрый вечер, мэм! — покашлял у неё за спиной Суер.
— Добрый вечер, сэр, — ответила женщина, не оборачиваясь.
— Ну что? — шепнул Суер. — Что ты скажешь?
— Пока ничего не могу сказать. Не пойму, сколько у неё грудей. Не зайти ли сбоку?
— Неудобно, — шептал капитан, — сама повернётся.
— А вообще-то, приятный вечер, мэм, — галантно продолжал сэр Суер-Выер. — Не хотите ли развлечься? Выпить шерри или сыграть партию в серсо?
— Мне недосуг, — ответила женщина.
— Ну хоть повернитесь к нам, — предложил капитан.
— А это зачем? Вы что, хотите посчитать, сколько у меня грудей?
— О, что вы, мэм, мы люди благовоспитанные…
— А если не хотите считать, что же мне поворачиваться?
Суер растерялся.
— Чёрт возьми, — шепнул он, — сидит как монумент. По количеству спины, там действительно должно быть полно грудей. Шесть уместится точно.
Я всё вытягивал шею, чтоб посчитать, но ничего не получалось.
— Ничего не вижу, сэр, — шептал я. — Не то что шести, и двух-то не видать.
Женщина смотрела в океан. Полированного тёплого мрамора были её плавные плечи, крутые локти и плотная спина.
Тяжёлые волосы, ниспадающие на квадраты лопаток, не дрогнули под порывами ветерка.
Ствол позвоночника был прям, как пальма.
— Хорошо сидит, — шепнул Суер. — Мощно!.. Но страшно подумать, что будет дальше?! А вдруг обернётся, и придётся считать груди!.. Кошмар!
— Ничего страшного, сэр, — потихоньку успокаивал я капитана. — Шесть — это не так уж много.
— Госпожа Гортензия! — сказал Суер. — Мы много слышали о вас и по глупости захотели посмотреть. Простите, мы не хотели вас обидеть.
Гортензия медленно повернула голову вправо, и стал виден её медный профиль.
— Я привыкла, — внятно сказала она.
— Извините, мэм. К чему вы привыкли, не понимаю?
— Сижу здесь с шестью грудями, а всякие идиоты за спиной ходят.
И она снова отвернулась к пространству океана.
Мы с капитаном совершенно поникли.
Выбравшись из бездны наслаждений, мы пока соображали туго и не могли осознать сразу той силы и вечности, которая сидела к нам спиной. Мы-то думали, что шесть грудей — это так просто: тяп-ляп! — можно выпить шерри, хохотать и тунеядствовать, а тут — литая бронза, скала, гранит, монумент, гора, вселенная.
— Я бы повернулась к вам, — сказала вдруг Гортензия, — но мне не хочется менять позу. Вы понимаете? Некоторые люди, имеющие позу, охотно её меняют, а с потерей позы теряют и лицо.
— Госпожа, — сказал Суер, — поза есть поза. Но важна суть дела. Позвольте один вопрос. Вот вы имеете шесть грудей, но на всё это богатство имеется хоть один младенец?
Гортензия повернула голову влево, и тут профиль оказался платиновым.
— Сээээр, — сказала она, — а вы можете представить себе младенца, вскормленного шестью грудями?
— Нет, — чистосердечно признался капитан.
— А между тем такой младенец имеется.
— О боже! Вскормленный шестью грудями! Какой ужас! Невиданный богатырь! Как его имя?
— Ю.
— Ю?
— Ю.
— Всего одна буква! Ю! Какого же он пола?
— Уважаемый сэр, — внимательно сказала госпожа, — подумайте-ка, какого рода буква «Ю»?
— Женского, — немедленно ответил Суер.
— А мне кажется, мужского, — встрял наконец я.
— Почему же это? — раздражённо спросил Суер. — Всем ясно, что все гласные — женского рода, а согласные — мужского.
— Извините, сэр, конечно, вы — капитан, вам виднее, но я придерживаюсь совсем другого мнения. Я не стану сейчас толковать о согласных, это, в сущности, должно быть многотомное исследование, но насчёт гласных позвольте высказаться немедленно. Так вот я считаю, что каждая гласная имеет свой род:
А — женского рода,
О — среднего,
Е — женского,
Ё — среднего,
И — женского,
Й — мужского,
Ы — среднего, сильно склоняющегося к мужскому,
У — женского с намёком на средний,
Э — среднего,
Ю — мужского и
Я — женского.
— Все это высказано убедительно, — сказал Суер-Выер, — но и как-то странно. Похоже или на белиберду, или на научное открытие, правда подсознательное. Но насчёт буквы, или, верней, звука «Ю», я совершенно не согласен. «Ю» — как нежно, как женственно звучит.
— Нежно, возможно, — завёлся вдруг я, — но ведь и мужественное может звучать нежно, чёрт подери! А что вы все привыкли — «Бэ» да «Вэ», «Гэ» да «Дэ». «Ю» — это сказано. Даже рисунок, даже написание буквы «Ю» выглядит чрезвычайно мужественно. Там ведь есть палка и кружочек, причём они соединены чёрточкой.
— Ну и что?
— Да как же так, сэр? Палка и кружочек, вы вдумайтесь! Палка и кружочек, да ещё они соединены чёрточкой! Это же целый мир, сэр! Это вселенная, это намёк на продолжение рода и вечность всего сущего!
Гортензия неожиданно засмеялась.
— Вы недалеки от истины, — сказала она, — но всё равно истина вам никогда не откроется. Вы ещё много откроете островов, ведь, в сущности, каждый шаг — открытие острова, а толку не будет. Возможно, вы и доплывёте до Острова Истины, возможно… А теперь приготовьтесь! Мне пришла блажь изменить позу!..
— Постойте, мэм, не беспокойтесь, — сказал вдруг торопливо сэр Суер-Выер. — Не надо, не надо, мы и так верим, а видеть не обязательно…
— Да, да, госпожа, — поддержал я капитана, — умоляю вас… расскажите лучше, как найти младенца по имени Ю, а позу оставьте…
— Есть такой остров цветущих младенцев, запомните… а позу придётся менять, придётся. Приготовьтесь же…
Медленно-медленно шевельнулось её плечо, локоть пошёл в сторону, явилась одна грудь, другая, третья… и мы с капитаном, ослеплённые, пали на песок.
Впоследствии сэр Суер-Выер уверял, что наблюдал семь грудей, я же, досчитав до пяти, потерял сознание.
Втянув головы в плечи, как плетьми болтая руками, по берегу океана бродили мичман Хренов и механик Семёнов. В стороне валялась кучка полосок от тельняшки, которая и оказалась лоцманом Кацманом.
Старпом Пахомыч что-то бодро обрасопливал в сторонке.
— Ну как, друзья?! — спросил Суер. — Насладились ли вы?
— Так точно, сэр! — хрипло прокричали Хренов и Семёнов. — Отлично насладились! Спасибо за заботу, сэр!
— Будете ещё острова-то открывать?
Вернувшись на «Лавра», долгое время мы всё-таки не могли прийти в себя, потрясённые островом голых женщин. Высаживаться на острова, на которых таких женщин не обреталось, как-то не тянуло.
Наконец мы заметили в бинокуляр некоторый безымянный островок. Там росли стройные сосны и над ними клубился отличный сосновый воздух.
— Сосновый воздух — полезная вещь, — сказал Суер-Выер. — Не высадиться ли?
И мы решили прогуляться просто так, ради воздуха, под соснами, по песочку, в зарослях вереска.
Спустили шлюпку, открыли остров и начали прогуливаться, нюхая воздух.
— Под соснами всегда хороший воздух, — говорил Суер.
— Много фитонцидов, — влепил вдруг Пахомыч.
— Чего?
— А что?
— Чего много?
— Гм… извините, сэр. Много воздушных витаминов, не так ли?
— Отличный воздух, — поддержал я старпома, — приятно нюхается.
— Настоящий нюхательный воздух, — поддержал нас всех и лоцман Кацман.
Так мы гуляли, так болтали, и вдруг я почувствовал что-то неладное.
Воздух был отличный, все мы дружны и согласны, и всё-таки происходило нечто, что крайне трудно объяснить. Я-то это заметил, а спутники мои, к удивлению, ничего не замечали. Они по-прежнему восхваляли воздух.
— Тонкопарфюмированный! — восклицал лоцман.
— Не щиплет глаза! — восторгался старпом.
— Нет, вы знаете, — захлебывался от восторга лоцман, — вы знаете, что это за воздух, этот воздух — озапачехонный!
— Чего-чего? Какой?
— А что? О-за-па-че-хонный! — сказал вдруг старпом, поясняя лоцмана.
Капитан почему-то молчал, а я снова остро почувствовал… нет, невозможно объяснить… впрочем, ладно. Я почувствовал, что сливаюсь с капитаном в одно лицо.
Повторяю: в одно лицо.
Это было совершенно неожиданно.
Я даже затормозил, ухватился руками за сосну, но лицо Суера влекло меня неудержимо, и я совершенно против воли стал с ним сливаться, совершенно забывая идиотское слово «озапачехонный».
К изумлению, лицо капитана совершенно не возражало. Оно сливалось с моим просто и естественно, как сливаются струи Арагвы и Куры.
Всё же я чувствовал себя Арагвой и тормозил, тормозил и даже оглянулся.
Боже мой! Лоцман и Пахомыч уже слились в одно лицо!
Это была не Кура и не Арагва! Деликатность лоцмана и махаонство старпома, слившись, превратились в моховое болото, из которого торчали их торфяные уши и носы! Отмечу, что, слившись в одно лицо, они костыляли каждый на своих двоих!
Я хотел поподробней осмотреть их, как вдруг капитан гаркнул мне в ухо:
— Ну ты что? Будешь сливаться в одно лицо или нет?
— Кэп, — бормотал я. — Капитансэр! Я чувствую, что сливаюсь с вами в одно лицо. И я не против, поверьте, но я это испытываю впервые в жизни и не знаю, как себя вести.
— Что мы с тобой? Ерунда! — припечатал Суер. — Целые нации сливаются порой в одно лицо и даже разные народы, потом-то попробуй-ка разлей. А ты меня неплохо знаешь, надеюсь, доверяешь и запросто можешь сливаться.
— Кэп, — оправдывался я, хватаясь за сосну, — нации — хрен с ними, давайте хоть мы удержимся!
— Невозможно, — сказал капитан, — отпусти сосну. Будем иметь одно лицо на двоих — не так уж страшно.
В голове моей помутилось, я потерял на миг сознание… и слился с капитаном в одно лицо.
— Скажи спасибо, что не с боцманом Чугайло, — сказало бывшему мне наше общее теперь лицо.
Слившиеся в одно лицо Пахомыч и лоцман смотрели на нас с превеликим изумлением. Тут наше лицо достало зеркало, не помню уж, из моего или капитанского кармана, и стало себя разглядывать.
Ничего, вообще-то, вполне терпимо, я ожидал худшего. Правда, при всей моей любви к капитану меня неожиданно покоробили его усы в сочетании с моими прекрасными глазами, но так, в целом, неплохо… И ещё появилось странное ощущение, что мы хоть и слились в одно лицо, но всё-таки в нём присутствовал и какой-то бывший я.