аук и искусств.
В послевоенный период Бевк снова обращается к одной из важнейших тем своего творчества — к обличению итальянского фашизма, господствовавшего в Словенском Приморье в 20—30-е годы. Теперь он может осмыслить и оценить довоенное прошлое, глядя на него сквозь призму исторического опыта последующих лет, с учетом событий, обогативших мировоззрение писателя идеями революционной освободительной борьбы народа. Кроме того, Бевка не сдерживают больше существовавшие в Италии жесткие цензурные условия, поэтому антифашистская направленность его произведений проявляется еще ярче. Среди них видное место занимает роман «Черная рубашка» (1955). Собственная судьба писателя в эти трудные годы отразилась в автобиографической книге «Мрак за решеткой» (1958). В некоторых повестях и рассказах для детей Бевк рисует школу в условиях итальянской оккупации, рассказывает о маленьких героях-бунтарях, по мере сил сопротивлявшихся фашистам и их запрету обучения школьников на родном языке («Черные братья», «Маленький бунтарь», «Тончек» — эта последняя повесть переведена на русский язык).
Естественно, Бевк не мог не отразить в своем творчестве и столь важный исторический этап в жизни словенцев, как вторая мировая война, фашистская оккупация Югославии и массовое партизанское движение. В автобиографической книге «Путь к свободе» (1955), повествуя о своем участии в народно-освободительной борьбе, Бевк приводит богатый фактический материал из истории этого движения в Словенском Приморье. Фашистские бесчинства — поджоги крестьянских усадеб, аресты, пытки, расстрелы — и мужественное сопротивление партизан отображаются писателем в большинстве рассказов из сборника «Неверные расчеты» (1956), куда вошел и рассказ «Тяжкий шаг». Писатель стремится показать сложность этого трагического и героического времени, когда нередко близкие люди, члены одной семьи, оказывались во враждующих лагерях. Непонимание глубинного смысла происходящих событий, перевес личных, корыстных интересов над патриотическими чувствами толкали некоторых словенских крестьян в стан оккупантов. Эта проблематика находит отражение в рассказе «Неверные расчеты» и в одном из лучших послевоенных произведений Бевка — повести «Тупик» (1961), в которой писатель утверждает свое убеждение в исторической неизбежности расплаты за преступления перед своим народом и перед собственной совестью.
В послевоенные годы Бевк по-прежнему обращается и к исторической тематике, к далекому прошлому. По сравнению с более ранними произведениями этого рода теперь у писателя углубляется понимание закономерностей общественно-исторического развития, последовательнее становится реализм, исчезают романтические наслоения, что находит отражение в повести «Искра под пеплом» (1956), посвященной крестьянским волнениям в начале XVIII века, и повести «Дерево на вершине» (1959), действие которой относится ко времени наполеоновских завоеваний.
Творческое наследие Бевка очень велико, перу его принадлежит более сотни книг — это романы, повести, драмы, сборники рассказов и стихов, произведения для детей, воспоминания и даже киносценарии. Произведения его переводились на многие языки, особенно в странах Европы. У нас книга избранных произведений Бевка — «Сундук с серебром», озаглавленная по названию одной из включенных в нее повестей, впервые вышла в 1971 году. Настоящий сборник представляет собой ее расширенное переиздание, приуроченное к 100-летию со дня рождения этого самобытного писателя, патриота, гуманиста, антифашиста.
М. Рыжова
Горькая любовь
Первая часть
Был второй день Пасхи. Деревня Залесье, раскинувшаяся на горных склонах, купалась в солнечных лучах. Свет заливал все вокруг от тесного ущелья до голой вершины горы, струился по кручам и проникал даже в тенистые овраги и лесные просеки.
Празднично сверкал и небольшой, свежепобеленный дом у дороги — трактир, стоявший на самом краю деревни. В будни редко кто в него заглядывал, зато по праздникам после обеда сюда приходили парни и девушки. Стремились они сюда не столько ради вина, сколько ради того, чтобы поболтать и посмеяться. Если парни бывали навеселе, дело порой доходило до перебранки и даже до драки.
В этот день парни собрались раньше обычного и, пройдя через луг, с песней подошли к трактиру. Они переступали с ноги на ногу и из-под надвинутых на глаза шляп щурились на солнце, будто не решаясь войти в трактир.
— А где же девушки?
Девушки показались на пригорке среди березок; в белых передниках они были похожи на белогрудых голубок. Только тогда парни вошли в трактир и заказали вина.
— Андреец, — обратились они к трактирщику, — приготовь-ка граммофон!
Парни уже успели осушить первые стаканы, когда к трактиру подошли девушки. Песня, которую они пели, была печальной, но у них она звучала веселой плясовой. Они остановились перед трактиром у корявого дерева, на ветвях которого появилась первая зелень. Одни присели на трухлявую скамейку под деревом, другие заглядывали в открытое окно трактира.
Парни заняли стол в дальнем углу комнаты. С приходом девушек они стали вести себя более шумно, шутками и громким смехом стараясь привлечь их внимание.
Девушки прислушивались. От смеха парней у них все ярче разгорались лица. Мицка, батрачка Дольняковых, стоявшая ближе всех к окну, то и дело посматривала через плечо в комнату.
— Ну, кто там в трактире? — спросила ее девушка с живыми синими глазами.
— Хорошо не разглядеть. Филипп тут… Тоне… и Янез…
— А Иванчек? А Якец?
— Тоже тут.
Она быстро взглянула на синеглазую подружку, чувствуя скрытый подвох в ее вопросе. Мицка была родом из соседнего села. Мать ее, женщина небогатая, но надменная и самонадеянная, каждый день твердила дочери, что красивей ее нет никого в округе. Было известно, что многие парни добиваются ее благосклонности.
Тем временем Иванчек вышел на порог. Это был видный парень, держался он прямо и горделиво, что делало его немножко смешным. Бархатная шляпа надвинута низко на глаза, в зубах сигара.
— Что ж вы не заходите?
Он окинул Мицку горячим взглядом и усмехнулся, отчего дрогнули кончики его закрученных усов, доходивших чуть ли не до самых глаз.
Мицка быстро к нему обернулась.
— А разве нас приглашали? — сказала она.
— Я приглашаю. Или вам этого мало?
В окно выглянул высокий рыжий парень, за его спиной стоял Якец и улыбался во весь рот.
— Входите же, входите!
Девушки переглядывались и посмеивались.
— На дворе лучше!
По правде сказать, они были совсем не прочь присоединиться к компании парней, но спешить не полагалось, чтобы те не вообразили, будто они им навязываются.
Иванчек вошел в трактир. Минуту спустя он показался в окне со стаканом вина в руках.
— На здоровье! — крикнули ему девушки.
— Нет, за ваше здоровье! — сказал он и выпил до дна.
— А нам ничего?
— Пожалуйста. Только не через окно.
— Посмотрите-ка на них! Ломаются, словно барышни.
Барышнями их назвал Филипп, у которого в Залесье не было девушки и который не боялся никого обидеть; слово это прозвучало как насмешка. Девушки нахмурились, но больше не медлили.
— Пошли!
Первой переступила порог Мицка, другие за нею.
— Вот и мы. Ну, а где ваше обещанное вино?
Пить вино им не очень-то хотелось, просто нужно было что-то сказать.
Якец налил стакан и протянул его Мицке.
— Подожди, дай сначала сесть, — сказала она. — Чего спешить.
Она присела за стол возле Якеца, который поставил перед ней стакан. Иванчек сидел напротив. Она с удовольствием села бы рядом с ним, но не решилась, боясь выдать себя. Она заметила, как Иванчек из-под своей шляпы косится на стакан Якеца, такой полный, что вот-вот перельется через край.
Какую-то минуту все чувствовали себя неловко. Одни уставились в стол, другие посматривали в окно. Молчание прервал Якец. Взглянув на Мицку, он сказал:
— Ты что, не будешь пить?
Голос его дрогнул, скорее всего от смущения, так как он был робкого нрава. Парни засмеялись. Мицка покраснела. Она знала, что от предложенного угощения отказываться не принято. Быстро взглянув на Иванчека, она взяла в руки стакан, но заторопилась, несколько капель вина пролилось через край.
— Ой, — воскликнула она, — какая я неловкая!
— К крестинам, — ухмыльнулся Филипп.
Все расхохотались. Даже Якец улыбнулся. Не смеялись только Мицка и Иванчек; глаза парня сердито сверкнули.
Мицка отхлебнула два глотка, поставила стакан перед Якецем и заглянула ему в лицо.
— Крестины? Может, ты их и вправду ждешь?
— Нет, честное слово не жду, — ответил парень простодушно и очень серьезно.
Тут рассмеялся и Иванчек. Он сдвинул шляпу на затылок, на высокий лоб упал густой чуб.
Упоминание о крестинах развеселило компанию.
— Кто из вас хочет крестин? — спрашивали парни и угощали девушек вином, на все лады повторяя полюбившееся словцо.
Девушки не отказывались от вина, но пили понемногу, небольшими глоточками. Языки у всех развязались, кровь прилила к щекам. Разговор стал более игривым, но еще не выходил за рамки приличия.
Ничего или почти ничего не значащие слова составляли для них язык любви. Один просил подарить маленький букетик, который девушка носила на груди, другой требовал белый платочек, который она комкала в руках. По этим узким, проторенным тропинкам парни приближались к любимым девушкам. Слово рождало ответное слово, смеху вторил смех. Потом чуть заметная борьба рук… В борьбе побеждала девушка, но вечером парень все равно уносил с собой букетик или платок и дома запирал его в сундук. И пока его не возвращал, девушка считалась чуть ли не его невестой и могла лелеять некоторую надежду, а уж разговоров об этом хватало надолго. Девушка каждый раз требовала вернуть ей платок, а парень не торопился его возвращать. Иная получала его лишь после того, как молодухой входила в дом…