Я искренне полагала, что он меня не узнает.
Я стала старше. Мы оба стали.
Мои волосы давно уже не каштановые с вкраплением золотых огоньков, какими были в юности, и я похудела. Да и впрямь, сколько женщин у него было после меня? Скольких женщин он видит ежедневно, придворных фрайнэ, служанок и просительниц? Десятки и сотни лиц, зачастую безымянных, замеченных мельком, походя. С чего вдруг Стефану было вспоминать девушку, которую он не видел семь лет?
А поди ж ты, вспомнил.
Разглядел в толпе просителей, что наводняли приёмную залу раз в два месяца, в особый день, когда любой человек, и мужчина, и женщина, даже самого низкого рода, допускался в столичный дворец и мог лично поведать императору о своей беде, попросить о милости или заступничестве.
Узнал.
И с той поры не отпускал, не оставлял в покое, будто нутром чуял мою тайну.
Будь он другим, и всё было бы иначе. Родовой артефакт подтвердил бы, что Мирелла от его плоти и крови, и никакая примесь материнского яда этого не изменит. Стефан мог бы признать незаконного ребёнка, как поступил мой отец когда-то, принять в свой род, дать имя и защиту, – или не признавать. Так или иначе я вырастила бы Миреллу, я справилась бы, как справлялась раньше, и неважно, был бы её отец рядом или навеки остался бы бесплотным духом в моих скупых упоминаниях, носила бы она его имя или моё.
Но Стефан тот, кто он есть, Его императорское величество Стефанио Второй, правитель Благословенной Франской империи, стоящий над людьми так же, как Четверо стоят над всем миром человеческим. Он не может избрать суженую иначе, чем через выбор жребием, не может обвенчаться с женщиной, что пришлась ему по сердцу, не может произвести на свет ребёнка, рождённого вне освящённого в храме союза. И мы обе, я и Мирелла, всего лишь досадное исключение из правил, принятых много веков назад, мы ошибка, неучтённый фактор отравленной крови.
Я терзаюсь сожалениями весь день, но куда сильнее грызёт понимание, что может повлечь за собою случайно открывшаяся правда. Утром Мирелла пытается расспросить меня поподробнее о ночном госте, но я только отмахиваюсь, придумываю глупые отговорки, как мог мужчина попасть в мою спальню в такой поздний час, и умоляю дочь сохранить всё в тайне. Отвожу Миреллу в храмовую школу, возвращаюсь домой и пробую отвлечься от тяжёлых мыслей работой. Во второй половине дня, по окончанию занятий в школе, забираю дочь и ближе к вечеру решаюсь заглянуть в нашу обитель. Дела и заботы идут своим чередом, кажется, ничто не изменилось, всё по-прежнему. Меня никто не поджидает, ни подле обители, ни возле дома арайнэ Анды, я не замечаю слежки, как ни стараюсь, если таковая вовсе есть. И я позволяю себе немного успокоиться, поверить, будто обошлось.
Какому фрайну, мечтающему о сыне, что продолжит его род, нужна дочь?
Какой правитель патриархального государства, торопящийся привести в этот мир мальчика и наследника престола, захочет увидеть первенцем девочку?
Франская империя не Вайленсия с её матриархальным укладом, здесь у девочек даже благородной крови прав не больше, чем у распоследнего безымянного бродяги, неприкаянного странника без мелкой монеты за душой. Здесь ценность девочки определяется её происхождением и мать, рождённая от богопротивной связи с харасанским демоном, превращает дочь в такого же отверженного, презираемого всеми смеска, как она сама, не стоящего ровным счётом ничего.
На следующий день двор возвращается из Эй-Форийи, загородной резиденции франских монархов, в столичный дворец. Императорский воздушный кортеж видно издалека и к полудню информации о прилёте двора добирается и до меня, принесённая шумными соседками с улицы. Лужи после вчерашнего ночного ливня высыхают окончательно и, глядя из окна на посветлевшую брусчатку, я снова и снова повторяю себе, что бояться нечего, что всё прошло, словно напоминания о давешнем дожде.
Всякий в Империи знает, что у правителя подходит срок, что скоро минует злополучный рубеж, возведённый его предками, и коли не будет к тому моменту сына, то ждёт страну великая беда. Но меня вопрос престолонаследия не касается, дочь императора, пусть бы и законная, чистокровная, венец не примет.
У Стефана есть ещё время.
Есть четыре избранные.
Говорят, каждая красива и пускай болтают, что две в императрицы не годятся, одна островитянка нечестивая, другая на чужих землях да в чужих традициях взращенная. Выбрать Стефан может любую, и кто осмелится оспорить его решение?
Вечером я возвращаюсь из обители домой и подмечаю неладное, едва повернув на свою улицу. Перед домом арайнэ Анды стоит чёрный экипаж без герба и знака наёмного извоза, рядом двое верховых. Невольно ускоряю шаг, едва ли не бегом миную спешившихся мужчин в чёрных одеждах. Ни герба, ни цветов рода, которому они служат, но видно, что не из простых, не работяги или случайные наёмники. Один было заступает мне дорогу, затем присматривается внимательнее и пропускает. Прохожу в дом, страх сплетается с нарастающим внутри холодом, бьётся, затапливает паникой.
– Мирелла? – зову с порога.
– Арайнэ Астра, – фигура домохозяйки, невысокая, в строгом вдовьем наряде и белом чепце, появляется на лестнице, взирает на меня неодобрительно сверху вниз. – К вам прибыл некий благородный фрайн…
Скинув капюшон плаща, стремительно поднимаюсь по ступенькам.
– Он не изволил назвать своё имя, но явил изрядный напор и настойчивость, – скрипучий голос арайнэ Анды преследует меня, толкается в спину, когда я обхожу домохозяйку и иду к двери своих комнат. – Приняв вас под сенью моего дома, я сделала исключение, арайнэ Астра, для вас и вашего… вашей девочки… закрыла глаза на прискорбное и возмутительное отсутствие освящённого в храме союза… зря, как вижу, зря.
Всё равно.
Я не слушаю арайнэ Анду, мне важно узнать, что с Миреллой всё хорошо, что внезапное вторжение её не напугало. Стефан не причинит вред ребёнку, но может забрать у меня Миреллу и лишь Благодатные ведают, что он намеревается выиграть с обретением незаконной дочери. При таком раскладе потеря нашего убежища – почтенная арайнэ более не потерпит в своём доме ни низкую беспутницу, ни внебрачного ребёнка, – не самая великая беда.
Перед дверью ещё одна чёрная фигура, вытянулась стражем при входе. Быстрый взгляд на меня и шаг в сторону, створку предупредительно распахивают передо мною.
– Мира?
– Мама! – дочь отвлекается от раскрытой книги, соскакивает с дивана и бросается ко мне. Обнимает порывисто и тут же вскидывает голову, в синих глазах блеск восторга и желание поделиться свежими впечатлениями. – Мама, смотри, кто к нам пришёл! Твой ночной друг! Он принёс мне конфеты, очень вкусные. Я и тебе оставила, чтобы ты тоже могла угоститься. А теперь мы читаем сказку.
– Мы? – я глажу дочь по каштановым волосам, но смотрю на Стефана, сидящего с книгой на диване, что стоит перед очагом.
В общей комнате больше никого, трепещут огоньки свечей, пламя в очаге и зыбкие тени за приоткрытым окном. Книга наша, баснословно дорогой сборник из нескольких сказок с красивыми цветными иллюстрациями, купленный мною полгода назад Мирелле в подарок. На столике открытый расписной ларец с пухлыми тёмными шариками шоколадных конфет – невиданная роскошь, стоящая дороже той книги. Стефан спокоен, невозмутим, на губах лёгкая ласковая улыбка, словно он не ворвался захватчиком в наше тихое убежище, не подкупил моего ребёнка редкими сладостями, но всегда коротает вечера так, мирно читая с дочерью сказки. Сегодня он одет иначе, чем вчера, сегодня он не авантюрист, не торговец средней руки, не скромный институтский преподаватель.
Сегодня одеяние его, непроницаемо-чёрное, подчёркнуто дорогое, хотя и без кричащих деталей, говорит всем красноречиво, что перед ними благородный фрайн, избалованный золотом и возможностями.
– Мы, – Стефан закрывает книгу и встаёт. – В ожидании твоего возвращения мы решили немного почитать. Мирелла, раз твоя мама пришла, иди собирайся.
– Хорошо, – соглашается девочка покладисто.
Забирает протянутую книгу и, прижав её к груди, уходит в свою комнату. Едва за Миреллой закрывается дверь, как я коршуном нападаю на мужчину, готовая заклевать не только словами, но и делом.
– Ты не можешь забрать у меня мою дочь! Ты не имеешь права. Ты…
– Я её не забираю, Астра, – улыбка тает, взгляд царапает острыми когтями. – Я желаю, чтобы моя дочь жила и воспитывалась в условиях и окружении, более подобающих девочке её положения.
– О-о, так она нынче твоя? – я отчаянно, изо всех сил стараюсь сдерживаться, не повышать голос, чтобы Мирелла не услышала. – И о каком подобающем положении может идти речь в её случае? Ты забыл, кто я? Или не понимаешь, что дочь такой, как я, унаследует ту же отравленную кровь, пресловутый яд Хар-Асана?
– Я ничего не забыл и всё прекрасно понимаю. Отравлена не только ты, но и я. Не ядом Хар-Асана, однако заразой, вероятно, худшей, чем он. Она, эта зараза, передаётся из поколения в поколение, от одной ветви первопрестольного древа к другой, и мы ничего не можем с ней поделать. Нам, повенчанным на царствие императорам, их наследникам и их братьям, если таковые будут, остаётся лишь принять её как данность, как зло в нас самих, что мы не способны искоренить ни молитвами, ни покаянием, ни визитами в обитель Заката. У меня нет сына и, может статься, не будет ни с кем другим. Только с тобой.
– Почему? – переход от Миреллы, шуршащей за дверью, к призрачному сыну так резок, что я теряюсь.
– Потому что так пожелали Четверо. Или другие боги. Или наша проклятая кровь. Ты тоже иди собирать вещи.
– Я? Зачем?
– Поедешь со мной во дворец. Вы обе поедете.
– Что нам там делать? – проглатываю оскорбления и колкое возмущение, говорю ровно, терпеливо, взывая к рассудку мужчины. – Стефан, одумайся, у тебя есть четыре избранные, одну из которых ты со дня на день должен назвать своею суженой…
– Я назову имя суженой в свой срок, не тревожься.
– И, поверь, её мало порадует вторая фаворитка её мужа, даже тайная. А если, сохрани Благодатные, станет известно о добрачном ребёнке…