Слышу вкрадчивое потрескивание поленьев в камине и приглушённый голосок Миреллы, напевающей песенку про солнце и луну, сменяющих друг друга в извечном круговороте. За закрытым окном в массивном переплёте пляшут тени крон деревьев, ветер играет с ветвями и желтеющей листвой.
– Как тебе, наверное, известно, каждый правитель Франской империи, принявший венец, должен взять жену и произвести первенца на свет прежде, чем достигнет сорока лет.
– Это известно всем в Империи.
– Жаль, что нынче в Империи никто не способен ответить на вопрос, что же именно сотворили мои предки, дабы великое множество последующих поколений императоров могли производить на свет детей лишь в освящённом в храме союзе и до определённого возраста. В том-то и дело, Астра, никто в моём роду не может зачать ребёнка вне брака. О прецедентах ничего неизвестно, поэтому знатоки, посвящённые в детали, полагают, что таковых вовсе не было. До меня.
– Отравленная кровь.
В уединении отцовского замка и эатских лесов легко поверить, будто я одна такая, будто второй подобной мне нет во всём мире человеческом.
Столичные улицы быстро развеяли наивные мои убеждения.
В городе, где одиночке без имени и звонкой монеты исчезнуть проще простого, смесков было больше, чем возможно вообразить человеку несведущему. Полукровки и квартероны, потомки смешанных союзов, что случались порою в далёких землях, и дети рабов, вызволенных из плена рыцарями ордена Рассвета.
Бришойни одна из них.
Как и я.
Как и множество других нелюдей наполовину, с нечеловеческим даром ли, нечеловеческой внешностью, с тайнами, запечатанными в их жилах.
– Ты не удивлена, – роняет Стефан.
– Моё удивление по сему вопросу иссякло, ещё когда я носила Миреллу под сердцем, – я кручу в руке хрустальный бокал, рассматриваю алую лужицу вина на дне. – Доколе можно дивиться, когда у тебя живот уже с горку размером и никакой наряд в мире не способен его скрыть? Вскоре после рождения Миреллы моя мама ушла в объятия Айгина Благодатного, как и многие жители Эаты во время эпидемии девяносто седьмого. В тот год я боялась, безумно боялась за Миру, она ведь тогда совсем крохой была… а чёрная лихорадка забирала жизни взрослых людей куда крепче и здоровее беспомощных младенцев. Хвала богам, болезнь не тронула ни мою девочку, ни отца, ни меня, хотя и опустошила изрядно что замок Завери, что округу. Отец умер на следующий год, в месяц злых вьюг, и мы с дочкой остались одни, в стылом замке, с долгами, которые я не могла оплатить, и горстью монет, которых не хватило бы даже на пристойное упокоение. Я собрала всё, что нашла и что могло пригодиться, взяла Миреллу и отправилась в столицу, надеясь, что нас не станут там искать. Я приехала в этот город оборванкой, с ребёнком на руках, обычная нищенка, да и только. Мне некогда было удивляться, Стефан, мне надо было выживать и заботиться о дочери. Уже здесь я узнала больше о смесках и нашей крови, но и тогда у меня не было ни сил, ни желания чему-то изумляться. Моя жизнь продолжалась и…
– Ты полагала небезосновательно, что я никогда не узнаю о дочери, – заканчивает Стефан.
– Ты бы и не узнал.
– Узнал бы.
– Разве? – я всё-таки позволяю себе капельку удивления. – И каким же образом? Прибыл бы с новым визитом в Эату? Или божественная воля, словно в романах, свела бы нас на улицах города?
– Она и свела, не находишь? – Стефан одаривает меня задумчивым взглядом через плечо, отчего я не могу взять в толк, шутит ли он или серьёзен? – Уже не первый год я осознаю, что что-то пошло по иному, неверному пути, что всё складывается не так, как следовало бы. Теперь я вижу причину. И это ощущение…
– Какое ощущение? – настораживаюсь я.
– Я смотрю на Миреллу и понимаю, что она моя дочь. Не из-за внешнего сходства или отсутствия такового, не из-за твоей крови, нет. Это знание будто обрушилось на меня, когда я её увидел впервые.
Глава 3
Я таращусь на спину, обтянутую тканью чёрного кафтана, словно сельская простушка на впервые представшего пред нею фрайна. Пытаюсь осознать сказанное Стефаном, приложить заявление это к собственному опыту, ко всему, что мне известно о подобном. Среди полукровок всякие выверты встречались, но Стефан человек и даже если предположить на мгновение, что когда-то в тщательно пестуемое первопрестольное древо закралась неучтённая примесь, то едва ли она проявилась бы спустя столько лет и в таком необычном виде.
Или…
– С того момента, как я увидел тебя в приёмной зале, меня будто начало терзать некое смутное чувство… ощущение чего-то важного, связанного с тобой, – продолжает Стефан. – Я не понимал природу этих ощущений, не понимал, почему они мучают меня день и ночь, просто знал, что нельзя тебя отпускать.
Отчасти это объясняло, каким чудом Стефан признал в Мирелле свою дочь. Люди не чувствуют то, что принято называть родной кровью. В случае отсутствия внешнего сходства, каких-то особых примет и иных подсказок один человек не узнает в другом своего близкого родича, если никогда не видел того прежде. Порою говорят, будто чуют сердцем – особенно материнским, – но на деле я видела до крайности мало тому подтверждений. Нас связывают пёстрые нити чувств, от самых светлых до самых тёмных, однако в большинстве своём нити эти протягиваются между людьми, хотя бы знающими друг о друге, при контакте, во время общения. Иногда мы грезим о тех, кто ушёл из нашей жизни, о людях, увиденных мельком, издалека, об образах, нарисованных нашим воображением и не имеющих ничего общего с действительностью, и даже тогда должен быть кто-то. Лицо, имя, грёза или недостижимый образ. Но нельзя привести к мужчине, пусть бы и мечтающим страстно о наследнике, маленькую девочку и надеяться, что он с первого взгляда признает в ней свою дочь.
Стефан оборачивается ко мне. Во взоре его, долгом, прямом, теснятся понимание, смирение и уверенность в собственной правоте.
– Ты сама говорила, раньше многое было иначе. Мы были моложе, беспечнее… мы увлекались и верили в наши чувства. Нынче мы старше, умудрены опытом… зачастую таким, от которого впору отказаться. Я не желаю лгать тебе, заверяя в своих внезапно вспыхнувших нежных чувствах, в том, что наша весна вернулась. Сколько бы ни грызло меня странное это ощущение в отношении тебя, я всегда чётко понимал, что это не та… не то, что было когда-то. А страсть… ей необязательно питаться романтической влюблённостью, чтобы овладевать людьми.
– Я и тогда не строила иллюзий. Знала, что будущего у нас нет, ты не попросишь меня стать твоею суженой и мы не обвенчаемся в храме как положено, – я встречаю его взгляд спокойно, мне не в чем обвинять того Стефана, что целовал меня на тёплом берегу среди серебряных ив. – Знала, кто ты и что однажды – совсем скоро – ты уедешь и ни разу не оглянешься. Знала, что забудешь – через день, неделю, месяц или год, но забудешь. Знала, что те несколько дней беззаботной страсти единственное, что нам отпущено. Я знала, на что соглашаюсь, и ни о чём не жалела.
– Однако едва ли кто-то из нас мог ожидать… – мужчина глядит в сторону двери в спальню Миреллы, и мне видится в его глазах мимолётная тень вины, неловкости.
– Не могли. Но так уж оно сложилось.
– И теперь нам обоим придётся принять то, как повернула эта дорога. Благодатные не даровали мне наследника… и забрали каждую из жён прежде, чем… – фразу Стефан обрывает и вновь отворачивается к огню. – Многие уверяли меня, что причина в них, в моих жёнах. Сын первопрестольного древа не может быть бездетен, не так ли? Позднее появились те, кто искал ответ в проявлении божественного недовольства, и вероятность злого умысла не исключала гнева Четырёх. Ни одна не была беременна.
Хмурюсь, пользуясь тем, что Стефан не видит выражения моего лица.
Тела несчастных женщин проверяли?
Похоже, что да.
Не припоминаю, как именно закатники назвали артефакт, определяющий беременность на ранних сроках, но среди людей, далёких от оплаты услуг ордена, гуляет упрощённая, куда более дешёвая его версия из числа поделок, изготавливающихся в обход ока Заката. Не знала, что его возможно использовать для подобных случаев, если, конечно, речь об этом артефакте, а не о каком-то другом… Хотя ума не приложу, что давало знание, носила ли умершая дитя?
– Поэтому я заподозрил, что причина может скрываться во мне.
– Порою нужно больше времени, чтобы женщина понесла, – замечаю я. – Зачатие не всегда происходит сразу, с одного или двух раз… или даже нескольких.
Догадываюсь, о чём Стефан подумал – всего-то неделя страсти, безумной, беспечной, безудержной, со случайной девушкой и вот в соседней комнате его дочь укладывает кукол спать, а три фрайнэ, ставшие его жёнами пред законом и богами, не сумели даже забеременеть за отпущенные им несколько месяцев супружеской жизни.
– Аурелия была моей женой больше года, – в голосе пробивается ершистое недовольство. – И уж поверь, о своём долге мы не забывали.
Первая супруга.
Первая надежда.
Первая потеря.
Я не видела Аурелию даже на миниатюрах – бездонная пропасть разделяла ту мою жизнь и императорских суженых, – но, кажется, она была единственной, кто сколько-нибудь пришёлся Стефану по нраву.
Двум следующим повезло меньше.
– В прошлом месяце мне исполнилось тридцать восемь, что означает неминуемое приближение срока. Меньше двух лет на исполнение этой части долга перед Империей и никаких гарантий, что, если я обвенчаюсь с одной из ныне избранной четвёрки дев, история не повторится самым жестоким образом. Мирелла же доказывает, что у меня могут быть дети.
– Незаконный ребёнок от полукровки, – бормочу себе под нос, но Стефан прекрасно слышит бессильное моё ворчание.
– Пусть так. Для меня, в нынешних обстоятельствах, и этого довольно. У меня появился шанс, не невесомый, не хрупкий настолько, что рассыплется от легчайшего дуновения ветерка, но настоящий, крепкий. Ребёнка можно признать, назвать продолжением ветви, и он станет таким же законным, как любой другой, рождённый в освящённом союзе.