Он слышал биение ее сердца и биение соков в ее теле и раскрывался навстречу своим истрескавшимся сердцем и израненным телом, и потеплело, и снег перестал идти в холодом мраке его души.
Она обхватила руками его шею, он ощутил вкус ее губ и удивленное движение ее ресниц на своем лице – ее никто никогда не целовал, она не знала, что это такое.
Ей была известна единственная техника продолжения рода, позаимствованная у Герты-Меркк фон Цвилленбоген. Но он не был намерен продолжать род, изначально никчемный и не стоящий продолжения, он был намерен длить наслаждение, похищая его у первородного инстинкта, и разделить его искренне, до последней похищенной капли, излив в капсулу времени их тел, возникшую посреди холодной и никчемной и никчемной Вселенной.
Это оказалось гигантским предприятием, заполненным мучительным, как само существование, оргазмом – любовь с ней была весьма отлична от тоскливого соития с пахнущими несвежим салом кусками плоти, которые он раньше называл женщинами.
Она не двигала чем-то – она пульсировала сразу всем, сжимая его так и там, где он и не подозревал о существовании способности к сжатию, это длилось, и длилось, и длилось, как остановившийся взрыв, а время капало где-то, за пределами сферы, стекая по миллиардам пустых черепов, в которых миллиарды раз вспыхивали и гасли те же никчемные сверхновые звезды – беспощадно, бессмысленно и бесплодно.
Он забыл о том, что он есть, он исчез в горячей первоплазме девочки-полуживотного, он пульсировал в собственной крови ее влагалища и в каждой клетке, в которой выл запертый зверь, в каждом фотоне этого мира и каждом атоме, изнывающем по делению.
Но рана ныла в его груди, которой не было, он сам был раной, в которую вкладывал пальцы, чтобы убедиться в собственном существовании, и собственной кровью искупал свою жизнь, утекающую сквозь вложенные пальцы, он был ранен миром – за миром был должок.
И когда его животная любовница, полуангел, полудемон в последний раз напряглась и раскрылась, истекая смешавшимся соком их тел, в черной пустыне его души пророс бледный росток понимания, зачем он сюда пришел.
Глава 15.
- Я экспериментировал с ними, - сказал Дед, - Теперь эти собаки уже не совсем собаки. – Они шли по одному из узких и вонючих бетонных коридоров, соединяющих еще более зловонные мусорные туннели, впереди, оборачиваясь иногда и посверкивая фосфорическими глазами в лучах фонарей, бежали трое здоровенных черных псов. – Я могу быть уверенным, что вы снова не создаете буферную зону? – спросил он. – Можете. Теперь уже нет смысла создавать иллюзии, вы приняты в компанию жителей реального ужаса.
Они вошли в туннель, в котором он уже бывал или очень похожий. Собаки остановились, как вкопанные и начали принюхиваться, пригнув плоские головы. – Что-то здесь не так, - сказал Дед, - Ну-ка, выключите-ка фонарь, - и выключил свой. Вокруг них, в бархатном мраке начали медленно разгораться созвездия зеленоватых огней. – Что это такое? – спросил он. – Не знаю, - растерянно ответил Дед, - Такого еще не было.
Своды исчезли, почва ушла у них из-под ног, туннель никуда не делся, но стал невидимым, свечение, наливаясь интенсивной зеленью, казалось висящим в пространстве, и от этого кружилась голова, казалось или действительно стало свежее, перестала ощущаться вонь, и в воздух проник тонкий запах гиацинта.
- Похоже, он реагирует на вас, - сказал в темноте Дед. Сложный узор казавшихся взаимосвязанными туманностей, спиралей и россыпей зеленых звезд был неподвижен, но стоило зафиксировать взгляд в любом направлении на любом из фрагментов картины, как вся система, оставаясь на месте, приобретала качество движения справа налево и вниз, им пришлось сесть на корточки, чтобы не упасть – казалось, звезды играют в прятки со взглядом, неуловимо смещаясь вне поля зрения. – Что за хреновина, - пробормотал Дед, - Кажется, что туннель идет во всех направлениях. Не нравятся мне эти игры. – Он включил фонарь – и пространство сразу приобрело объемность, замкнутость и вонючесть. Собаки, пластом лежавшие на земле, встали на ноги. – Что-то наш узник разыгрался, - ухмыльнулся Дед, - Следует показать ему, кто здесь хозяин. Наденьте-ка очки, - он достал из сумки две пары защитных очков и ультрафиолетовый фонарь с мощной батареей, - Ща, я его шибану пару раз, - он нацепил очки и дважды нажал переключатель. Две вспышки озарили туннель. Собаки взвыли.
- Ну, вот, - удовлетворенно сказал Дед, - Теперь не до фокусов будет, - и на ощупь завозился, щелкая кнопкой обычного фонарика. – Не вижу ни хрена, батарейки, что ли, сели. У вас тоже не горит?
А он, сняв очки, смотрел на ослепшего Деда и не понимал, что происходит. Туннель был озарен мягким фиолетовым сиянием, в нем косо шел черный снег, зеленое свечение на стенах исчезло, стены исчезли, туннель стал столбом фиолетового света, протянувшегося из бесконечности в бесконечность, в котором напряженно застыли фигуры трех черных псов, и копошился, как таракан, Дед со своим фонариком.
«Кто я и где я?» - подумал он, псы повернули головы в его сторону, их глаза были, как серебряные дыры. – Да зажгите спичку! – раздраженно сказал Дед, - Я забыл свои. – Пойдемте, - он взял Деда за руку, - Надо выбираться отсюда. – В сиянии стали проступать структура и формы, собаки сорвались с места, он двинулся вслед за ними, торопясь в угасающем фиолетовом свете и волоча Деда к выходу.
- Да постойте! – Дед вырвал руку и выпрямился – жалкая и гордая слепая фигура в объявшей его тьме, - Не показывайте страха! – Он на ощупь пробрался к стене, достал из кармана нож, вырезал из пространства между стеной и полом кусок черной грязи и уложил его в полиэтиленовый пакет, - Теперь пойдемте.
Выбравшись из лабиринта, они укрылись в берлоге Деда и раскупорили бутылку коньяку, теперь все были настороже, в ожидании очередного налета на крыше Замка дежурил часовой.
Дед капнул в чашку мутно-желтый эликсир, - Выпейте, у меня такое чувство, что пора вас активизировать и приводить в форму, не зря Микос зашевелился. – В его присутствии у меня возникли мысли о смысле жизни, - заметил он. – Ха, у него возникли мысли, - Дед опрокинул свой коньяк в волосатую пасть, - Жизнь становится лучше и веселее, вам следует ускоряться, пока она не догнала вас сзади с молотком и гвоздями в руках. – Что вы имеете ввиду? – Дед перекосился в кресле, - Я имею в виду формулу скорости, достаточной чтобы улететь за сокровищами на небо, оставив в пропасти и во рже вора, который подкапывает и крадет. – Я не успеваю за полетом вашей библейской мысли. – А вы наращивайте скорость, а то не успеете за Микосом, и он вылетит через вашу макушку. Биокомпьютер человеческого мозга состоит из ста миллиардов нейронов, каждый из которых принимает информацию от десяти тысяч дендритных рецепторов и обрабатывает сигналы в двоичном коде со скоростью ста пятидесяти миллионов битов в секунду. Неужели вы думаете, что эта Вселенная существует для того, чтобы вы могли проживать тот вялотекущий процесс, который вы называете жизнью? Да за секунду человеческого времени в нервной системе происходят зоны времени, заполненные событиями, о которых мы не имеем ни малейшего понятия. Человек – это машина, созданная для того, чтобы миллионом способов обеспечить потребности нервной клетки, а то, что мы называем человеком – это застывший болван, который пялится через пару окон на статичные декорации, которые он называет миром. Очень возможно, что нервная система понятия не имеет о существовании болвана, да он и не существует реально, он – иллюзия в нейрологической Вселенной, где события происходят со световыми скоростями. – А вот хрен вам. Я – реальность. Я иду, куда хочу, и волоку свою нервную систему с собой, и я еду на ней, когда заставляю ее двигать своими ногами, пусть даже и, не зная, что в ней происходит. – Какими ногами? Единственная реальность – это атомная реальность, вы сто, в школе не учились? На энергетическом уровне человеческое тело – это туманность, где расстояния между атомами сопоставимы с расстояниями между солнцами в галактике. Что-то происходит в этой туманности, что вы осознаете, как желание двинуть вашей иллюзорной ногой или вашим иллюзорным хреном – вот и весь вам хрен до копейки, возьмите себе эту гадость. – Это не гадость. – Это глупость. Не будьте мальчишкой, который резвиться среди пыльных декораций, сшибая их наземь и полагая, что он – бог. Декорации – это не жизнь и нет смысла жизни в пыли под пыльными декорациями. Жизнь – внутри вас, там же, где и Царствие Небесное, об этом вам сказал Спаситель две тысячи лет назад. – Ничего он мне не говорил. – Я говорю вам – вы не бог, вы дьявол, но дурной, и кто-то должен научить вас профессии, пока не нашлись желающие искупить вашей кровью свои грехи, как они это сделали со Спасителем, который ввязался в наши дела, не зная толком, что тут почем.
Глава 16
День, заминированный возмездием, минул, на удивление, спокойно – либо смысл события оказался не по мозгам профессиональных налетчиков, либо кишка контры – тонка для повторной атаки, ночью, сменив часового, они стояли под яркими звездами на крыше Замка, было морозно, но ясно, запах свалки не доносился сюда.
- Что такое Микос, в техническом смысле? – спросил он. – В техническом смысле – это нервная система, способная изменять нервные системы других организмов, - ответил Дед, - Сознание – это химический процесс. Глупые плоские черви становятся умными, пожирая умных плоских червей. Необученная крыса становится профессионалом игры, в которую с ней играют дрессировщики, если ей вводить вытяжку из мозга дрессированных крыс. Утренняя чашка кофе превращает сонного обывателя в пижаме в энергичного деятеля в деловом костюме. На бытовом уровне это знают все, но мало кто задумывается над значимостью такого события, как чаш8ка кофе. Почему вы мгновенно узнаете о новой марке холодильника и ничего не знаете о медиаторах, делающих ваше сознание эффективней? Потому, что тем, кто делает игру, выгодно ваше неведение. – Дед усмехнулся, - Я не всегда жил на свалке. Приходилось живать и в Индии, я приехал туда со всем моим пиететом, чтобы припасть к источникам духовной силы и обнаружил, что все разговоры о силе духа йогов – бред собачий. Вы можете всю жизнь простоять на голове и ничего не получите, кроме мозоля на лысине. В основе вс