Мы подъезжали к городу Фредерик, машин стало больше, и наконец потянулись магазинчики.
Я купил ей все необходимые вещи, велел переодеться на заднем сидении, потом мы заехали на заправочную и там в туалете она умылась и причесалась.
Когда она вернулась, я посадил ее рядом с собой; если ребенок сидит на заднем сидении, это выглядит подозрительно. Кажется, настоящие родители обычно так не поступают.
Мы опять остановились, и я купил ей еще несколько вещичек, и тут обнаружилась новая проблема Она слишком отличалась теперь от других детей именно тем, что была одета во все только что купленное, с иголочки. Кроме туфель. Обувь, подумал я с ужасом. Ей нужен больший размер.
И еще — я должен был как-то ее называть.
— Когда мы среди людей, — сказал я ей, сидя в машине, — ты меня должна называть папа. Ладно?
— А ты тоже не знаешь своего имени, да?
— Я-то знаю, но маленькие дети не называют своих родителей по имени. Они их называют «мама» и «папа». Нужно придумать тебе имя. Тебе какое имя нравится?
Она пожала плечами.
— Не знаю.
— Когда тебя ребята спрашивали, как тебя зовут, что ты говорила?
— Они не спрашивали. Однажды я сказала, что меня зовут Малышка, одна девочка стукнула меня и убежала.
Глянув на меня искоса, она спросила:
— Опра? Пусть меня будут звать Опра?
— Нет Это не подходит. Как насчет Сары? Или Дженнифер? Или Мишель? Рэчел?
Она поджала губы и сказала тоном, не допускающим возражений.
— Сегодня меня зовут Долли.
Болезненное чувство снова вернулось ко мне. Она не знала никаких имен.
— Пусть Долли, — сказал я. — Но только сегодня.
Впереди я увидел вывеску «Благотворительная распродажа» и направил машину туда. Там должна быть вполне приличная комиссионная одежда, в том числе для детей. Может быть, даже туфли.
Нам удалось купить больше полезных вещей, чем где-либо. Я даже купил кое-что навырост для «ее старшей сестры». Она посмотрела на меня просительно секунду, хотела что-то сказать, потом глянула куда-то мимо меня.
— А можно мне книгу?
Там была букинистическая секция, и на одной полке стояли детские книги. Она, однако, пропустила слишком простые и начала просматривать книжки, которые, по моему разумению, годились для трех-четырехклассников. Когда она успела научиться читать? Она выбрала четыре книги, и мы вышли из магазина. Она скакала рядом со мной, улыбаясь. Я не так уж часто видел ее улыбку — хорошая такая улыбка.
Я снова вел машину и спросил, где она научилась читать.
— Я не знаю.
— Может по телеурокам в программе «Сезам-стрит»? — предположил я.
Она просветлела и сказала, что да, она смотрела «Сезам-стрит», и снова вернулась к книге, которую читала.
Я купил льда для походного холодильника, молока, сока и фруктов, и мы продолжали продвигаться на юг. Путешествие без цели, подумал я. Настроение от этого ничуть не улучшалось.
Сначала мои мысли были полностью заняты тем, как осуществить задуманный план, а рассуждениями, что буду делать потом, я не задавался. На деле же просто не был уверен, что план удастся.
Ее инстинкт говорил ей «прячься», а мой — «помоги ей». А что теперь? Внутренний голос молчал, ничего не подсказывая. Я могу колесить с ней по дорогам еще несколько дней, а что потом? Совершенно очевидно, я не мог взять ее к себе, но не мог и оставаться в пути вечно.
Я взглянул на нее, она беззвучно произносила непонятные слова, шевеля губами.
Ее лоб перерезала маленькая морщинка. Она спросила меня значение некоторых слов — «сомнительный», «нерешительный», «благотворный», «умиротворенный».
«Что ты такое? — хотел я потребовать ответа. — Кто ты? Игра природы, мутант? Продолжится ли процесс акселерации и взросления такими темпами и дальше? Или это болезнь?»
Я понимал, что испугало Керша.
Он дал мне ключ, когда сказал, что она будет выделяться, как динозавр на пляже, если выйдет одна ночью. Динозавр на пляже. А может быть, это мы, все остальные, уже вроде динозавров? Есть ли еще такие, как она? Ее дети, значит, будут весить несколько унций при рождении и достигнут зрелости через пару лет? Одни вопросы без ответов.
Я знал, что мне следовало бы позвонить Кершу, сказать ему, чтобы он забрал ее, и пусть ученые разгадывают эту загадку. Однако я знал также, что не сделаю этого. Я чувствовал себя так, словно, бросившись со скалы, повис в воздухе.
Она закрыла книгу и вздохнула.
— Что, плохая?
— Глупая, — ответила она.
— В следующем городе мы остановимся и пойдем в настоящий книжный магазин, и я тебе выберу несколько.
Она расплылась в улыбке и открыла другую книжку.
«Надо взять „Винни-Пуха“, подумал я, „Ветер в ивах“, „Алиса в Стране Чудес“…»
Уже когда перевалило далеко за полдень, мы сделали последние покупки, перед тем как поехать в мотель, — в другом супермаркете, где был книжный отдел. Я выбрал для нее несколько книг, и она пролистывала их, когда компания подростков подошла к молоденькой продавщице и завела с ней разговор:
— Дороги блокированы, полиция, шериф со своей командой и еще целая куча других. Кларенс говорит, ищут сбежавших из тюрьмы, откуда-то со станции Арко.
— Они остановили брата Макнирни и заставили его открыть багажник, — сказал другой парень, и они все покатились со смеху.
— Пойдем, — сказал я, взял девочку за руку и мы подошли к прилавку, чтобы заплатить за книги. Ее рука дрожала.
Остановившись на секунду в просторном проходе, я подумал о машине и о разбросанных в ней вещах. Свертки с одежками, купленными на благотворительной распродаже, пакеты из супермаркетов, моя бритва в сумке, старая одежда, из которой она выросла…
Я сменил курс, подошел к секции сумок, купил чемодан. Мы вышли. Рядом был кинотеатр. Я увидел очередь ребятишек с родителями в кинозал. Показывали детский мультик.
— Послушай, — сказал я ей. — Я тебя отведу сейчас в кино, и ты там побудешь, пока фильм не кончится. Когда ты выйдешь, я буду тебя ждать здесь. Ладно?
Ее рука крепче ухватила мою, и вопросительный взгляд больших глаз показался мне очень долгим, прежде чем она все-таки кивнула.
— Я вернусь, — сказал я. — Обещаю.
Я заметил что многие родители делали то же самое. Усаживали своих детей, снабдив их воздушной кукурузой, а сами куда-то исчезали. Иные даже не трудились покупать два билета, чтобы проводить своего ребенка до места.
Я привел в порядок машину: упаковал вещи в чемодан и положил его в багажник вместе с одеялом и спальными мешками; поставил шесть банок пива в упаковке на заднее сиденье; туда же положил картофельные чипсы и банку копченых устриц. Я оглядел плоды своих усилий и остался доволен — никто не смог бы заподозрить, что я путешествую с ребенком. Я въехал в поток машин, шедших на юг, и мне поминутно приходилось останавливаться. Наконец я оказался у развилки, где, свернув направо, можно было попасть на шоссе, ведущее в другой штат, а слева шла местная дорога. Здесь меня задержали ненадолго, попросили открыть багажник и проверили регистрационное удостоверение, которое Джои оставил в отделении для перчаток.
От этого меня пробрало больше, чем от чего-либо. Мы отъехали от Атлантик-Сити на триста миль, а они и здесь проверяли машины. Возможно, проверяли наобум, возможно, они получили конфиденциальную информацию, у кого-то возникли подозрения или и в самом деле из тюрьмы сбежали преступники. Я понял, что нужно убраться на время с большой магистрали, и найти место, где можно переночевать и подумать.
Я подъехал к мотелю под названием «Наилучший Западный», несколькими кварталами дальше, и зарегистрировался как мистер и миссис Маркос с двумя детьми; жена и дети смотрят кино, и я заберу их позже, сказал я. Клерку так все надоело, что он едва взглянул на меня.
Я вернулся к магазину боковыми улицами, держась подальше от магистрали, разделяющей город, и подъехал к кинотеатру за невольно минут до конца фильма.
Еще десять — пятнадцать родителей ждали здесь своих детей. Я увидел ее прежде, чем она меня. Одновременно и безутешная и настороженная, она казалась маленькой потерявшейся девочкой, которую бросили. Потом она вдруг заметила меня, и ее лицо просветлело, она рассмеялась и подбежала ко мне.
— Привет, солнышко, — сказал я, подкидывая ее на руках. Она поцеловала меня в щеку.
В эту ночь она спала, а я наблюдал за ней. Ей вполне можно было дать на вид пять лет. Никто бы не усомнился в ее возрасте, если бы я сказал, что ей пять. Она была умной девочкой, может быть, даже с блестящими способностями, но запущенной. У нее просто не было времени, чтобы узнать о таких вещах, как сова и ослик. Я почитал ей кое-что из «Винни-Пуха», она прерывала меня то и дело, чтобы задать вопрос. Ей нужна была целая библиотека, учебники, задачники, ей нужно было узнать много вещей, о которых другие дети знают с малолетства, о которых мне даже в голову не приходило ей рассказать. Например, как кого зовут.
Мой план провести несколько дней в машине оказался ниже всякой критики. Нужно было пристроить ее куда-нибудь, чтобы она пожила в тишине, подальше от дорог, но куда?
Наконец я улегся в постель, и тут меня осенило: тетушка Бетт! На самом деле она не являлась мне родственницей, но она была лучшей подругой моей матери с незапамятных времен. Они вместе росли, вместе ходили в школу, вышли замуж примерно в одно время и навещали друг друга почти ежедневно до того дня, двадцать лет назад, когда тетушка Бетт переехала в штат Теннесси, где жила и по сию пору. Тогда они стали ездить друг к другу по нескольку раз в год.
Когда мой отец скончался от инфаркта, она тут же приехала и провела у нас несколько недель. Годом позже, когда мама погибла в автокатастрофе — ее машина врезалась в дерево на скорости девяносто миль в час, — тетушка Бетт обняла меня и сказала, что я не должен себя ни в чем винить. Мне было девятнадцать, и я был как-то непонятно смущен этими ее словами. Мне не приходило в голову винить в этом себя. Больше мы не виделись, лишь года четыре назад я заехал повидать ее по дороге на ярмарку в Цинциннати. Мы не переписывались, не обменивались рождественскими открытками, не перезванивались. Ее адреса не было в моей записной книжке. Тетушка Бетт. Ей было, наверное, семьдесят пять, может, чуть больше она жила совсем одна в своем доме, а вокруг там вовсю шла реконструкция. В этом районе кроме нее осталось еще только с полдюжины старожилов. Добрая старая тетушка Бетт, сказал я себе и после этого смог спокойно заснуть.