шую чашку кофе, приносит сливки, сахар, садится напротив.
— Так о чем вы хотели поговорить? — спрашиваю я. — Выкладывайте, Роберт, колитесь — что вам надо?
— Вам не кажется все это странным? — задав вопрос, Извекович встает, приносит себе кофе, морщась отпивает глоток. — Здесь же собственно ничего не произошло. Ну, кто-то спьяну или под воздействием какого-нибудь наркотика увидел того, кто должен мирно лежать в могиле. Ну, тот, кого якобы увидели, был человек непростой. Политика, коррупция. Но зачем здесь мы? Вчера я обсуждал это с Ольгой Эдуардовной. Она тоже не может понять. К нам вчера вечером пришла масса людей, но никто не говорил о своих личных проблемах, даже — о самом покойнике как человеке. Только о местных властях, о будущих выборах, о том, что якобы оживший покойник мешал местной власти… Знаете, — Извекович ставит чашку на блюдце, причмокивает, смотрит по сторонам, чуть наклоняется вперед, — мне кажется — мы здесь для прикрытия. Пока не знаю — чего именно, но нас прислали сюда не для оказания психологической помощи. Я заговорил о терапии фобий просто потому, что меня давно интересует эта тема. Помню, мы обсуждали еще в Париже, что в нашей голове принципы бытия и возможности познания составляют сложную сеть, у каждого свою, вне зависимости от интеллектуального уровня, и эта сеть превращается в некие предпосылки будущих действий. Не важно — верны ли они в конечном счете или ложны, но они важны для нас как возможность самоподтверждения. Понимаете?
— В общих чертах.
Я жую колбасу. Она соленая и жесткая. Вот сок прекрасен — холодный, свежий, с мякотью.
— Наши страхи — плод придаваемых событиям значений. Здесь же, — Извекович делает широкий жест, — что-то произошло со значениями. Они несут в себе страдание. Я помню… Вы слушаете?
— Да, конечно. Только меня волнует не конспирология, а то, когда и как я вернусь домой. Мне важно выполнить порученную работу, а потом…
— …трава не расти. Я знаю, вы так часто говорите, это у вас такой камуфляж, я вас понимаю — вы не хотите, чтобы кто-то увидел ваше подлинное «я», а оно…
— Роберт, пожалуйста…
— Хорошо, хорошо… Но страх все-таки не всегда появляется как результат пережитого события или ожидания такого события в будущем. Впрочем, возможно, все гораздо проще, чем можно подумать, и гораздо сложнее, чем можно понять.
— Лакан?
Извекович не отвечает, он допивает кофе.
— У меня нехорошее предчувствие, — говорит он и ставит чашку на блюдце. — Нечто подобное я ощущал перед тем, как мне пришлось срочно ликвидировать бар в Бангкоке…
— Роберт?
— К вам пришли, — Извекович встает, поправляет галстук. — Увидимся…
…У столика стоит майор, полевая форма, «крылышки», кепи под мышкой.
— Антон Романович? — майор худ, невысок. Залысины. Высокие шнурованые ботинки вычищены до зеркального блеска. Я отодвигаю стул, поднимаюсь.
— Да, это я. А! Вы тот самый майор!
— Кламм, — говорит майор и протягивает руку. Двойное «м» он произносит глухо, в нос, но со значением. С гордостью. Кривится при словах «Вы тот самый…», еще больше — после того как я спрашиваю: «Кламм? В каком смысле?» — и отвечает: «Моя фамилия — Кламм».
–Мне звонила Анна. Сказала, что вы хотите посмотреть на могилу. Я был как раз в городе, сейчас возвращаюсь в часть. Могу вас подбросить. Это по пути. Едем?
— Анна? Какая Анна?
— Подробности по дороге. Жду вас на улице…
…У майора замызганный «уазик» с брезентовым верхом. Практически закрывая майора широкими плечами, перед ним стояла вчерашняя посетительница, проникновенно говорившая «Не бойтесь!». Ее мощная рука рубила воздух перед майорским носом. Посетительница была на голову выше майора. Собранные в толстый хвост волосы двигались в такт руке.
— Здравствуйте, Антон Романович, — она повернулась ко мне. — Как встреча с вдовой? Вам показали баночку? Как она собрала так много? Не задумывались? Сделала покойнику минет?
— Аня! — сказал майор.
— Мне пора, — Анна протянула мне руку. Тыльной стороной — вверх. Я наклонился, поцеловал. Аляповато накрашенные ногти. Обветренная кожа.
— Мы будем настаивать на эксгумации. Нас поддержит областная прокуратура. Мы добьемся своего, — Анна горячо дышит на мою лысеющую макушку. — И вы все пожалеете!
Она, решительно ставя ноги, пошла прочь. Майор вздохнул.
— Поздышев, заводи. Садитесь, Антон Романович!..
Поздышев оказывается лихим водителем и отчаянным спорщиком.
— Поздышев, давай-ка внимательнее, — говорит майор. — Знак был «школа», девочка подговорила мальчика с уроков убежать, а ты летишь как оглашенный.
— Товарищ майор, я еду шестьдесят, — отвечает Поздышев. — Сейчас каникулы, так что мальчики и девочки сейчас в кустах пивасик пьют.
— Что ты такое говоришь, Поздышев! Пивасик! Это ты в Турьинске пивасик с младых ногтей хлебал, а тут места духоподъемные, тут пивасик до достижения положенного возраста не пьют. И если б они не бегали, то знак бы убрали, а раз не убрали, то… — он замолчал, вздохнул, шумно потянул носом, повернулся ко мне.
— Как вам у нас, Роман Антонович?
— Хорошо, — ответил я. — Хороший город. Душевные люди. Все прекрасно.
— Справитесь? — майор поднял бровь.
— Это даже не обсуждается, э-э…
— Геннадий Самсонович, но можно без церемоний — Геннадий. Можете на меня рассчитывать. С командованием согласовано. Имею устный приказ.
— Вы что заканчивали, Геннадий?
— Училище летное. Я же пилот. Самый невезучий пилот в наших Вэ-Вэ-эС. Поздышев, на дорогу смотри, что зенки вылупил, чуть на бордюр не наехал.
— Ну хороша же, товарищ майор! Смотрите, какие…
— Почему невезучий? — спросил я.
— А меня сбивали шесть раз. Вы такое можете представить? Родина не воевала, ну, официально не воевала, а ее пилота шесть раз сбивали. Это же…
— Пять, товарищ майор, пять, — сказал Поздышев и я заметил, что он проехал перекресток, не остановившись и даже не притормозив перед знаком «стоп».
— Что — «пять»? — майор зевнул.
— Вас сбивали пять раз.
— Да? — майор начал загибать пальцы. — Да, пять. Почему я сказал шесть? Сам не пойму!
— Но мне говорили — вы психолог, проводите тестирование по сложным методикам. Говорили — используете Роршаха…
— Я в госпитале лежал, после второго, нет, после третьего раза, меня там записали в группу, сидели кружком, обсуждали — как кто с женой там или девушкой ладит. Я что-то такое сказал, даже не помню сейчас, и меня после группы ее ведущий остановил, говорит — можно пойти на курсы, специальные курсы ускоренной психологии. Я два года ходил на курсы. За это время меня раз сбили. А потом, после окончания курсов, еще раз…
— Я все-таки не пойму — вы говорите «сбивали», а где вас сбивали?
— Антон Романович! Ну как же! Первый раз в первую чеченскую, второй раз — в Африке, меня туда направили натаскать местных летчиков, полетели на поршневом, я за штурвалом, вместо еще одного члена экипажа было аж трое, как они на одном кресле уместились, а в нас с земли — хуяк!
— Вы говорили — гранатой, — сказал Поздышев.
— А знаешь, Поздышев, — не исключено. Не ис-клю-че-но! Какой-нибудь здоровенный негр зашвырнул вверх гранату, ее осколки перебили маслопровод…
— Или из рогатки. У них рогатки, втроем резину растягивают.
— Да! И это не исключено… Так, значит четвертый раз…
— Геннадий, — попросил я, — давайте по порядку. Первый раз — Чечня, второй — Африка, третий…
— Третий… Поздышев, тормози! Не видишь — переход! Задавишь эту дуру с коляской, министерству обороны платить придется…
— Оно не обеднеет, — сказал Поздышев.
— Не обеднеет, но ты-то в тюрьме будешь сидеть, Поздышев. Третий… Нет, подождите, четвертый — это точно вторая чеченская, на штурмовике было дело… Поехали, Поздышев, поехали, что ты на эту дуру уставился, ну, согласен, фигура хорошая, согласен… Пятый, пятый уже Грузия, нас сбили свои, да, а вот третий раз…
— Третий раз вас сбили в Судане, — подсказал Поздышев.
— В Судане? А, да-да, в Судане! Это, кстати, Поздышев тоже в Африке. Но тогда я не был за штурвалом. Тогда я просто сидел в кабине пилотов, ла-ла-ла, а тут… Была жесткая посадка. Весь груз разворовали. А потом выяснилось, что все подстроили. Договоренность с местным царьком. Ему груз, а он разрешает следующим самолетам летать через его пустыню. Ужас там вообще был, ужас… Но все это меркнет в сравнении с нашей теперешней ситуацией. Она, Роман Антонович, просто аховая. Штопор. И катапульта не работает…
Мы выехали из городка, проехали мимо окруженного темными елями памятника солдату с автоматом на груди, повернули направо, объехали вокруг памятника, вновь въехали в городок. Поздышев переключал передачи со скрежетом, ожесточенно топтал педали.
— Ты опять поворот промахнул, да, Поздышев? — сказал майор. — С тех пор как тебя поповна отшила, ты даже мимо ездишь, как будто ты… Эх, не знаю, что тебе сказать! Тебе надо лечиться, Поздышев. Лечиться!
— А я лечусь уже. — Поздышев набычился, уши его покраснели. — Вот пойду в клуб сегодня, окончательно вылечусь.
— В клуб ты пойдешь? В какой? Ты что, солдат? Ты на службе! Вот, понимаешь… Вот здесь поворачивай, вот здесь. Ну, наконец-то!
9.
На стоянке перед воротами кладбища полицейский «уазик». Поздышев сделал круг, остановился.
— Ну, приехали, Антон Романович, — сказал майор. — Мы вас ждать не будем, меня командир вызывал … До свиданья, Антон Романович, до свиданья!.. — он ловко просунул руку между своим сиденьем и задней дверцей, повернул ручку, дверца открылась. Я вытащился из машины, захлопнул дверцу, Поздышев со скрежетом воткнул передачу, и они уехали…
…Накрапывает дождь. Ворота кладбища затворены. В полицейском «уазике» открыта правая задняя дверь, оттуда торчит тонкая нога в мятой штанине. Покачивая ею, полицейский в бронежилете накручивает на пластмассовую вилку лапшу быстрого приготовления, двое других сидят впереди, курят и смотрят на меня сквозь сизый табачный дым.