— Чумак, тебе, как другу, сына поручаю. Дед, сам знаешь, небога.
— Не сумнись, родной, убережем! А только хотел я…
— Што, договаривай!
— Христом-богом прошу тебя, Савушка, — с тоскливой мольбой заговорил Чумак, — позволь все эти дела другому перепоручить. Для таких дел прямая надобна голова, а у меня, сам знаешь, мозги што баранка. Скудоумен я. Вот только силушкой господь не обидел. Напутаю, боюсь. А я другое хочу… Завтра ночью, — понизил голос Чумак, — соберу ребят, сюда придем, караульного снимем, замок собьем и ослобоним тебя. А там в тайгу иль в степь к ордынцам. Ладно ли?
— Не смей! — прилетело властное из-за решетки. — Тебе мое дело передаю. Других не знаю, не верю. А обо мне не тревожьтесь, потому день проживу, не боле, чую. Изломали всего меня на дыбе, кровью изошел…
— Душегубы! — яростно рванул решетку Чумак.
— Седни ж утром с батькой договорись, — продолжал Савва, — а затем немедля на Шайтанку скачи. Такой мой приказ тебе, и перемены ему не будет. Вот еще што, чуть не запамятовал: на Шайтан-завод поскачешь — на дорогу не выезжай, драгуны перехватят. Тайгой, горами скачи. Лошадь не жалей, на заимках подменят, коль скажешь, куда спешишь…
— Стой, нечистый! — гаркнул над самым ухом Чумака караульный. — Вон какие у вас сговоры!..
— Чумак! — молящим воплем рванулось из окна заплечной. — Беги! Помни — дело наше великое! Беги!..
— Стой!.. Стой, лешман!.. Пальну счас!..
— Ты стой, присяжная душа! Хошь одним выстрелом двух зайцев подбить? Вре-ошь! Не тронь курок, худо будет!..
— Отпусти мушкет, сволочь!
— Беги, Чумак, — молил из окна Савва и, гремя цепями, в забытьи рвал переплеты решетки.
— Пусти курок, бритое рыло!
— Врешь, варнак!.. Караул, ко мне. На помо-ощь!
— Заткни хайло!..
Грохнул выстрел. Пороховая вспышка осветила на миг два свившихся в клубок тела у подножия башни и бледное лицо в окне заплечной.
— Палишь?.. Так вот те на закуску!..
Послышался отрывистый вздох человека, наносящего удар, затем хриплое клокотанье. И сразу стало тихо и темно…
…Из-за башни на бешеном беге вывернулся Маягыз, споткнулся обо что-то большое и тяжелое и полетел, скребя землю носом. Мотая ушибленной, гудящей головой, поднялся на колени, пошарил вокруг себя рукой, нащупал пуговицы солдатского мундира. Руки башкира поползли дальше, к голове, и вдруг замерли. В горле караульного торчал широкий медвежий кинжал. Маягыз стряхнул с руки теплую липкую кровь, молча вскочил, подбежал к двери заплечной, сорвал замок, торопливо высек огонь. Первое, что бросилось в глаза, — погнутые прутья решетки. Перевел взгляд ниже. На полу катался в предсмертной икоте Савва. Маягыз опустился на гнилую солому и завыл:
— Сандат помер, Савка помер!.. Ой-буй-яй!..
В полуоткрытую дверь неслись надрывные вопли набатного колокола, стонущий дребезг чугунных бил. На дворе мелькали огни смоляных факелов.
Под утро с юга пришла первая весенняя гроза. В горах буйно метался теплый, влажный ветер. Под грохот грозы и вой ветра задремал чутко Хрисанф. Разбудил его стук в дверь опочивальни. Спросил недовольно:
— Чего бузуешь? Кто там?
— К вам-с, Хрисанф Яковлевич, — ответил робко из-за двери главный приказчик, — старичок вас один здесь повидать просит.
Бросил отрывисто, словно тявкнула злобно собака:
— В шею! Спать хочу!..
Слышно было, как приказчик потоптался у двери, затем еще более робко окликнул:
— Хрисанф Яковлевич, спите?.. Он говорит, лосман. Насчет баржи.
— Чего? — разом сорвал с себя одеяло Хрисанф. — Лосман? Ужо выйду, оболокусь только. В контору его сведи.
В конторе Хрисанфа ждали двое: исполинского роста старик с серебряной бородой до пояса и малец, мальчишка лет шестнадцати. Хрисанфа сразу приковало лицо мальца. Напряг мысли в мучительном усилии припомнить, где он видел вот такие же большие, чуть навыкате, серые глаза. Но так и не вспомнил, а потому сразу обозлился:
— Чего тебе, дед? Чего спозаранку булгачишь? — И тут только заметил странную неподвижность лица старика, волосы, остриженные по-раскольничьи, в скобку, седую в кудрях бороду. Подумал с неприязнью: «Двоедан, не иначе».
Старик согнул в поклоне широкую спину:
— К тебе, кормилец. Наслышан я, што ты сто рублей золотом сулишь тому, кто твою баржу на Егошихинский завод проведет. Дозволь мне, кормилец. Сорок годов я по Чусовой баржи водил. А счас обнищал вовсе, подушная одолела.
— Чай, двойную дань платишь? — не скрывая злобы, спросил Хрисанф. — Из двоеданов, вижу, ишь, под горшок обстригся.
— Так, кормилец, старой веры держусь.
— А по мне шут с тобой, за што хошь держись, а только, выходит, ты ворог мой? Чай, заришься завод мой подпалить?
— Дальний я, кормилец, аж из-под Катеринбурга, не знаю ваших делов здешних. Нашто мне твой завод сдался? Дыми, со господом, на здоровье.
— Та-ак, — удовлетворенно протянул Хрисанф. — Ну што ж, веди баржу, платой не обижу. Доволен будешь. А пока на-ка задаточек, на водку, — протянул он старику серебряный целковый. Но старик не шелохнулся. Хрисанф удивленно повел глазами и увидел сгорбившегося главного приказчика, видимо, желавшего что-то сказать, но от испуга только бормотавшего неразборчиво под нос.
— Ну, чего гугнишь? — прикрикнул на него Хрисанф. — Язык отнялся?
— Да он слепой, Хрисанф Яковлевич, лосман-то.
Хрисанф присмотрелся внимательно к старику и понял причину каменной неподвижности его лица, хрустальной пустоты его глаз. Тонкая складка безгубого рта Хрисанфа сжалась в углах. Увидев это, приказчик задрожал крупно, словно ехал по ухабам.
— Вы што ж, потешки строите? — спокойным, но зазвеневшим внезапно голосом спросил Хрисанф. — Издеваться задумали? Слепого лосмана подсовываете? А ты, пес, — повернулся он к приказчику, — видно, по Сторожевой башне да Маягызовой лапше соскучал?..
— Годи, кормилец, — тихо перебил Хрисанфа старик, — не гневись напрасно. Зачем мне глаза, коли я и без них Чусовую вижу, по рокоту ее волн скажу, где какой остров, нанос, старица аль рукав находится. Дай мне только помощника поглазастее, на всякий случай. Ведь я только два года назад глаза потерял, божьим попущением темная вода подступила.
— Да ты очумел, старик! — крикнул Хрисанф. — Барку-то по Чусовой вести — не кадеей[7] вашей махать!
— Знаю, кормилец, говорил же я тебе, сорок годов на этом стою. Знаю и то, что с Чусовой не шути, головой ответишь. А мне еще пожить хоцца, винца с хлебцем попить. Не сумнись, в целости твою барочку доведем.
Хрисанф в раздумье отошел к окну. Окинул взглядом почерневшие, обтаявшие вершины гор и хребтов. Тоскливая мысль защемила сердце: «Буйствует весна, дружно идет. Еще день-два — и паводку конец».
Повернулся решительно:
— Веди! На бойца напорешься и сам там голову сломишь…
— Сроду со мной этого не бывало, кормилец. А только теперь другой разговор будет. Коль ты мление имеешь, што убью я баржу твою о камни, езжай со мной сам, без тебя не поеду. Ты как бы свидетелем будешь.
Хрисанф затаил дыхание. Нюхом старого, травленного зверя почувствовал он какую-то ловушку. Потому и замедлил с ответом. Как осторожный зверь, боялся сделать решительный шаг, боялся опустить ногу — не щелкнул бы зловеще капкан. А тут еще ворошит сердце взгляд мальца, взгляд ясный и блестящий, как у хищной птицы. И тесьма его бровей изогнулась в таком знакомом изломе, как будто в вечной напряженной мысли. «Но где я видел вот такие же глаза?»
— А этот малец-то кто? — спросил равнодушно Хрисанф. — Кровный твой иль просто поводырь?
— Внук родной, кормилец!
— Любишь, чай, его?
— А для ча и не любить? Малец ласковый, опять же кровь своя.
— Ну ин ладно, дед, — решительно сказал Хрисанф, — исполню твою дурацкую прихоть, поеду с тобой. Но и у меня условие — внука с собой бери. Вот те и помощник, благо у него глаза-то, как… у ловчего ястреба. И знай, старый хрен: все время пистоль наготове у меня будет. Коль што неладное замечу — первому внуку твоему башку прострелю…
— Стреляй ладом! — сурово откликнулся старик. — Промашки, гляди, не дай.
— Грозишь, старая ветошь? — стиснул кулаки Хрисанф.
— Ты начал, хозяин! А я отвечаю.
Хрисанф усилием воли потушил бешенство. Провел по лицу рукой. Вздохнул:
— Ладно, после поругаемся. И чего это мы? Так согласен на мое условие?
— Согласен, хозяин. Когда едем?
— Завтра утром, пока вода ярая, спешить надо. Иди, облаживай барку…
Спускаясь с крутой лестницы господского дома, малец шепнул старику:
— Деду, говорил я — не узнает он меня. А ты пужался.
— Нишкни, Николаша, — сдавил старик плечо мальца. — Пронесло! Не догадался, душегуб, што волка-то убил, а зубы остались…
На следующий день, еще совсем на брезгу, гудела уже заводская пристань человеческими голосами, гремела топорами и молотками. Заканчивали последние работы, облаживая барку в дальний поход. Весь заводской поселок высыпал на проводы, даже ребятишки человечьей крупой облепили пристань.
Чусовая, злая и взъерошенная, играла в лучах зари малиновыми и синими струями. Видимо, где-то в верховьях прошел первый весенний дождь, и река, без того вздувшаяся вешними водами, совсем освирепела, глухо рокотала в каменном своем ложе, крутила ошалело омутами, водоворотами и выбрасывалась на берег злою, рассыпающейся в пену волной. По стрежню плыли оторвавшиеся лодки, снесенные бани, будки, мостовые брусья, бревна. Вон водоворот завертел необхватный мостовой брус, с сосущим свистом втянул его под воду и выбросил снова на поверхность, да так, что брус вылетел стоймя, словно кто ударил по нему снизу. Время от времени по реке пролетали валы особенно большой силы. Это с заводов, расположенных выше по Чусовой, выпускали в реку воду из запасных прудов, опасаясь за целость плотин. Такой вал, взгорбившись, вздуваясь на сажень и выше, пролетал по реке, откинув назад белую гриву пены.