— Одеваться и марш в помещение! С песней!
На обмороженной щеке Никиты задергалось темное пятно.
— С песней? — прохрипел он и пошел на костер. — Издеваетесь, драконы?
Поручик положил руку на кобуру и спросил тихо:
— Взбесился, чертушко морское? На тот свет торопишься? Могу, могу!.. Фельдфебель, веди команду! Обязательно строем и с песней!..
Первыми торопливо зашагали добровольцы.
…На станцию притопали с «соловьем-пташечкой», но когда вошли в «кубрик», сразу почувствовали тяжелую усталость в теле, а в душе тоскливую пустоту и затаившийся страх. Медленно разделись и, побросав полушубки на нары, надолго замолчали. Весел и радостен был один лишь Васюк. Каждой жилкой ощущая ликование возвращенной жизни, он сладко потянулся и сказал, улыбаясь счастливо:
— От смерти, чу, не посторонишься, а тут, гляди-ко, смертушка сама посторонилась.
Матвей ответил со злостью:
— Неужели не сообразил, деревня? Им без радистов да без электриков не обойтись — замолчит станция. Поэтому и помиловали тебя. А пришлют весной смену, чего нам с тобой ждать, как думаешь?
Васюк перестал улыбаться и обвел всех испуганными глазами. Но все молчали, слушали, как поет, подвывает и подсвистывает печная труба.
Петр сидел на скользком, обитом белой жестью верстаке и в тысячный, может быть, раз перечитывал выцарапанный на жести кем-то из прежних зимовщиков отчаянный и тоскливый, как собачий вой, стишок:
Позади у нас леса,
А с боков болота.
Господи, помилуй нас,
Жить нам неохота.
Васюк вдруг всхлипнул и по-ребячьи, кулаком, вытер слезы.
— Помрем мы здесь. А почо помирать, почо в ямину-то ложиться? За какие грехи?
Он повалился на нары лицом в холодные вонючие полушубки и заплакал навзрыд.
Петр медленно слез с верстака и деловито сказал:
— Давайте думать, техники-механики, как дальше жить будем.
Серые плотные облака спустились до крыш. Прибой шел на берег темной, плотной и маслянистой, как мазут, волной. С моря в пролив между берегом и островком Сокольим напирал матерый карский лед. Он «дышал». Длинные отлогие валы, вестники приближающегося шторма, медленно поднимали и опускали плывущие льдины. Недаром «дышащим» зовут поморы свое холодное море. Это дыхание придавленной льдами бури, эти бесшумно плывущие белые призраки рождали смутную тревогу.
Петр стоял у радиомачты — металлической иглы в тридцать метров высотой, делая вид, что проверяет мачтовые оттяжки. Но, прижимая ладонью тугие тросы, он зорко оглядывал строения станции.
Их было четыре: «кают-компания» — жилой дом с пристройкой, здание радиостанции, баня и сарай. В «кают-компании» роскошествовали Синайский и Швайдецкий. Поручик днем «втирал внутрь спирт», как называл он свои запои, вечером пел под аккомпанемент пианино положенные по церковному требнику акафисты, тропари и кондаки, а ночью мрачно, исступленно молился. «День во грехах, ночь во слезах», — покаянно бил себя в грудь поручик и клятвенно уверял, что после изгнания большевиков из России он уйдет в Соловецкий монастырь и примет схиму. Швайдецкий помногу ел, спал тяжелым, как паралич, сном и в очередь с комендантом гремел на пианино вальсы, мазурки и танго.
Прошка и Внуков располагались во второй комнате жилого дома; добровольцы безнадежно скучали в пристройке.
А солдаты-радисты жили теперь в трех разных местах: двое в наскоро отепленном сарае, двое в бане, а Васюк оставлен был в «кубрике», в общей спальне радистов при рации. Так распорядился Синайский, чтобы не сговорились снова бежать. Вахты они несли по двое, причем двойки эти то и дело комендантом перетасовывались. Встречаться вне вахты им строго воспрещалось, а с наступлением темноты их запирали. Окна «кают-компании» Синайский распорядился заплести колючей проволокой и, словно готовясь к осаде, на чердаке жилого дома поставил пулемет. На случай же, если придется пустить его в дело, на дворе жгли огромный костер из плавника. Дымно-багровые его отсветы на незрячих от морозных узоров окнах были похожи на зловещие зарева близких пожаров и нагоняли на ребят тоску…
Сейчас у радиомачты Петр поджидал Никиту. Вчера, сдавая вахту, он успел назначить ему здесь свидание будто бы для осмотра оттяжек. Но удастся ли морячку вырваться, пока еще светло? Дни стали короткими, и не дни даже, а часа на два, на три сумерки, за которыми приходит двадцатичасовая ночь.
И на все двадцать часов их — на замок!
В дверях бани зажелтел полушубок Никиты. Моряк оглянулся и, заметив Петра, зашагал торопливо к мачте.
— Васюк как? Не киснет? — спросил Петр подошедшего моряка.
Петр знал, что всю эту неделю Никита нес вахту в паре с Васюком.
— Не поймешь его, — ответил неохотно моряк. — Характера у парня нет, с трещинкой он. Совсем ослаб мужик.
— То-то и оно, что мужик. Значит, с нас и взыск и спрос за него. Понимать надо.
— Погоди, Петя, с твоим мужиком, — торопясь перебил Никита. — Совсем дрянь наше дело. Весной будто бы нас все-таки кокнут. Как только экспедиция придет.
— Точно знаешь?
— В точности не скажу, а догадка есть. Холуй поповский намекал. А может, пугает просто? Ухмыляется, сволочь! Господин поручик, говорит, собственноручно вас пришьет!
— И пришьет, — согласился коротко Петр.
— Что ж делать-то, Петь? — постучал по оттяжке Никита. — По-моему, надо еще раз пробовать драпануть. Испортим передатчик, захватим магнето от двигателя — и драла!
— Чушь! Зима и ночь на полгода, вот они! Не уйдешь. И не надо уходить. И здесь дело есть. Важное!
— Чего это ты придумал?
— Пакостить будем белякам!
— Ну? Вот здорово бы! — обрадованно шагнул к Петру моряк и остановился.
Чайка, качавшаяся на волне так близко к берегу, что видна была ее белоснежная глянцевитая грудка и напряженный глаз, сорвалась вдруг с резким, пронзительным криком и полетела в сторону моря. Никита бросил через плечо быстрый взгляд.
— Так и знал. Шпион комендантский! Да говори же скорее, Петя!
На крыльце «кают-компании» стоял Швайдецкий. В руках его был большой морской бинокль.
— Заметил. Сюда бежит, — засмеялся зло Петр. — Слушай, Никита! Вечером твоя вахта. Сломается двигатель…
— Что там за шкода? — закричал на бегу Швайдецкий. — Опять сговор?
— Поломка серьезная. Одному тебе не справиться. Вызывай всех нас на помощь, — докончил шепотом Петр.
— Физию разобью! — замахнулся Швайдецкий биноклем. — Марш до дому, пся крев!
— Дело делаем, господин начальник, — вытянулся по-строевому Петр. — Оттяжки проверяем. Шторм идет.
— Глупство! Не верю! — отмахнулся Швайдецкий биноклем. — Опять на шумство сговор? Марш до дому, хамы! Не вместе идти! Ты влево, ты, лайдак, вправо! Ну, прентко!..
Когда Петр поднялся на крыльцо радиостанции, в коридоре завывал ветер, а из аппаратной донесся назойливый, дребезжащий звук — прыгала печная вьюшка.
— Запел наш барометр! — крикнул оттуда Сенька. — Буран идет!
«Пусть идет. Буран нам на руку. Союзник», — подумал, улыбаясь, Петр.
Части разобранного двигателя разложены по полу на брезенте. Солдаты перетирают их керосином и тайком хитро переглядываются: «Керосиновый ремонт!»
Швайдецкий сидит в «кубрике» на нарах и смотрит с тупым вниманием на работу радистов. Инженер рации ни черта не смыслит ни в радиоаппаратах, ни в двигателе. Кроме того, ему смертельно хочется спать.
За стенами рации с разгульным свистом и гиканьем носится зимний шторм. Дом вздрагивает, когда он бешено, с прибойным грохотом бросается на стены. На крыше стонет надрывно ураганомер.
Швайдецкий поднимается с нар и выходит в моторную.
— Жмите, хлопчики! Утром шифровки от верховного[13] принимать надо. Чтоб все в порядке было. А я пойду себе.
— Спокойной ночи, Доминик Витольдович! — кричит с пола Сенька и дурашливо отвешивает частые, мелкие поклоны. — Спите спокойно, мосьпане. Под ажур сделаем!
Швайдецкий берет большой фонарь, с которым пришел, но у порога в нерешительности останавливается. Перекатными волнами, с утробным басовым распевом мчится за дверью снежная буря.
— Пан Иезус, вот куреха! — вздыхает Швайдецкий. — Ночую у вас.
Ребята затаили дыхание.
— А вы на трамвайчике, пан Доминик, на трамвайчике, — ласково говорит «медная душа», напоминая инженеру о тросе с большим кольцом для руки, протянутом на случай штормов между жилым домом и рацией. — Эх, чего там! — вскакивает он. — Постараюсь для начальства! Провожу!
— То добже, — повеселел Швайдецкий. — Идем, хлопчик!
Одеваясь, Семен незаметно для пана сунул в карман тонкий и длинный, как кинжал, напильник. Перехватив испуганный и умоляющий взгляд видевшего это Васюка, туляк мигнул ему предостерегающе. Когда Семен и Швайдецкий вышли, Петр подошел к выходной двери, послушал и торопливо вернулся в моторную.
— Внимание, ребята. Я вот что придумал. Например, шифровка. От Колчака из Омска в Архангельск к генералу Миллеру. И обратно. Идут через нас. Шифруются цифрами. Теперь так. Вместо цифры девять запишем три, вместо два — семь. Что получится?
— Тарабарщина получится, — заулыбался Никита. — Сам черт не разберет!
— Проверят вторичной передачей, — тихо сказал Васюк и опустил глаза.
— Пусть! — сердито посмотрел на него моряк. — Дня три проваландаются.
— А в шифровке, может, Колчак с Миллером о совместном наступлении сговариваются. Дело-то и провалится. Накось, выкуси! — сложил шишом промасленные пальцы Матюшка.
— Еще не все, — снова заговорил Петр. — У Колчака волна две тысячи сто. И мы перестроимся на две тысячи сто. И одновременно затарахтим. Смажем Омск, тогда Архангельск и Лондон ничего не услышат. Верно?
— Верно! — вскочил с пола Никита. — А еще вот что: Архангельск, как и мы, работает шестнадцатью киловаттами. Вот мы и подмажем их. А рация Архангельска отдает все миллеровские приказы по фронту. Пойдет такое?