— А ежели начальство вызнает, кто воздух гадит? Тогда что? — Васюк медленно, слишком аккуратно положил на брезент обтертую шестеренку. — Тогда до Петрова дня не откряхтишься. Башками своими играем.
— А сейчас как, крепко башку на плечах чувствуешь? — спросил Матюшка, приваливаясь на бок и снизу заглядывая в опущенное лицо Васюка. — До весны сколько надумаешься, сколько страхов натерпишься!
— Страхов много, а смерть одна, — прошептал Васюк. Густые его ресницы вздрагивали, словно шторм, бесновавшийся во дворе, бил ему в лицо.
— Ух, угнетенная деревня! Заныл! — со злым презрением бросил Никита. — Ну и пусть вызнают! Пусть радиограмму нашим драконам шлют. А я ее пану не передам, даже в вахтенный журнал не запишу.
— А тебе до аппаратной и дела нет. Твое дело в моторной солярку подогревать и с масленкой орудовать, — холодно сказал Матюшка. — В случае чего, глядишь, и откряхтишься перед начальством.
Петр, внимательно слушавший ребят, болезненно поморщился. Внезапно заныло простреленное на фронте легкое. Прислушался к боли и понял, что это не рана, а душа ноет за Васюка, за его трусливую, обидную покорность и забитость. И вообще-то угловатый, застенчивый и несмелый, он после неудачного побега и зловещей комедии расстрела совсем ослаб. Пошутишь с ним — улыбнется несмело, в пол-рта, прикрикнешь — сожмется испуганно и промолчит.
И взгляд у него стал нехороший, неспокойный, все чего-то оглядывается пугливо и вздыхает.
— Погодите, вы! Накинулись на парня. — снова поморщился Петр и мягко сказал Васюку: — Мы, Вася, осторожно. Не каждую шифровку будем путать. Тон будем менять. Волну тоже.
— Да я же не против, — поднял глаза Васюк. — Буду помогать.
— Я знал ведь, что будешь помогать! — шумно обрадовался Петр.
А Никита помолчал, посвистывая сквозь зубы, и сказал хмуро:
— Нет, годки, так дело не пойдет.
— Сказал ведь я: буду помогать по мере силы возможности. Чо еще надо? — обиженно спросил Васюк.
— А я сказал, что так дело не пойдет! — заорал вдруг моряк. — Будем резолюцию голосовать! А резолюция такая. Была оборона, теперь будет лобовая атака. Кому атака не по вкусу, подымай руку. Начали!
Не поднялась ни одна рука.
— Ну, теперь смотрите, — со скрытой угрозой, ни к кому не обращаясь, сказал Никита и добавил: — Однако считаю, и этого мало. Дело задумали трудное и серьезное. Командир нам нужен. Ему полное подчинение. Кого командиром?
— Кого же, кроме Петра? — сказал сибиряк. — Он придумал, ему и командовать.
— Правильно, — рубанул кулаком Никита. — Мы в тебя, колпинец, как в три туза, верим.
— Ладно, принимаю, — в голосе Петра зазвучала спокойная, уверенная сила. — Начинаем. Сейчас же. Самое время. Искру не видно. Шторм. Свяжемся с Детским. Матюша, в аппаратную! Послушай, что на приемнике.
Вместе с Матвеем ушел из моторной и Васюк. Он прошел прямо в «кубрик» и сел на нары.
— Детское закончило передачу и слушает Москву! — крикнул через минуту Матвей.
— Никита, включай двигатель! — взволнованно приказал Петр. — Дай сто пятьдесят постоянного! Переменного двести семьдесят!
— Есть! — гаркнул возбужденно моряк. — Эх, мать пречестная, и насолим драконам, и наперчим, и нагорчим!
Мотор чихнул, дал вспышку, другую, третью и запел густо и ровно. Затем всплыл высокий, протяжный гул разрядника. Диски шли с быстротой трех тысяч оборотов в минуту.
— Петя, у динамы щетки шибко искрят, — забеспокоился Никита.
— Ни черта! Нужна вся мощность. До Детского две тысячи. Отойди!
Петр сам нажал рубильник передачи. В углах реле вспыхнули, погасли и снова вспыхнули молнии. В зубцах разрядника рявкнула, пробивая воздух, электрическая искра. Комната осветилась злым зеленым светом.
Петр перешел в аппаратную, и сибиряк протянул ему снятые наушники. Колпинец был тонким мастером настройки и отстройки — большая его рука легла на ключ, и ключ запрыгал, выбивая точки и тире морзянки.
— Детское… Детское… Детское… — вслух повторял Петр передачу. — Отвечай срочно… Отвечай сию минуту… Мы в тылу у белых… Вызывайте пять… пять… пять… Да здравствует мировая революция! Перехожу на прием.
Петр снял руку с ключа.
— Стоп двигатель! Рубильник разомкнуть! Включить батарею к усилителю.
Тихим золотистым светом затлелись лампочки пятикратного усилителя. Никита и Матвей подошли на цыпочках и стали около приемника.
Петр начал искать настройку Детского. Напряженно ловил трески и шорохи в мембранах. Свел раздраженно брови. Все то же, обычное: каркает что-то Карнарвон, шепчет биржевые бюллетени Эйфелева башня, тоненько насвистывает Науэн. И вдруг родился в мембранах новый звук. Запел высоко, напряженно, перетянутой струной.
— Пять… Пять… Пять… Говорит Детское… Слышим вас… Плохо, но слышим… Слушаем вас ежедневно… Держитесь, товарищи… Белым скоро конец… В оккупационных англо-американских войсках волнения. Наше наступление на Онегу развивается успешно… Не падайте духом. Свобода близка… До свиданья, дорогие товарищи.
Петр выключил приемник. Он был бледен, кусал губы.
Никита часто задышал и не то застонал, не то заскрипел зубами.
— Чего молчишь? — грубо крикнул он Петру. — Тут душа в ознобе!
— Детское ответило. Свобода близка, — сказал Петр и пересказал слово в слово передачу Детского. Затем снял наушники и долго молчал, охватив голову руками. А когда поднял голову, глаза его растроганно улыбались. — Дома побывал. Наши заводские трубы видел.
— Как это? — удивился Матвей.
— От Детского до нашего Колпина два шага. Видно. И Петроград видно, Исаакий. Знаете, какой город Петроград? Одних мостов четыре сотни. Был бы дома — в Питере побывал бы, — тихо вздохнул Петр. — Может, Ленина увидел бы. — Он встал и поискал глазами. — А Васюк где?
Васюк по-прежнему сидел в «кубрике».
— Ты слышал, Васюк? — пошел к нему Петр.
— Слышал, — ответил Васюк негромко. — Думаешь, я на Ленина не посмотрел бы? Ленин, он мужиков землишкой помалу оделяет.
— Не помалу, Вася. Как есть все отдает.
— Чо плетешь? Я не маленький, — совсем по-ребячьи обиделся Васюк, но поспешно отодвинулся, освобождая Петру место на нарах. — Нашу Тойму возьми. Округ нас монастырской-то пашни, может, две тыщи десятин, а может, и три. Отдай-кось всю-то мужикам! Тут и Ленин пробарышится.
— Ты мне веришь, Васюк?
— Для чо не верить? Верю, дядя Петя, — поднял парень на Петра внимательные и ожидающие глаза.
— Вот и верь, что Ленин всю землю мужикам отдаст. Что есть в России, всю!
Окончательная какая-то правда прозвучала в голосе рабочего, и Васюк улыбнулся доверчиво и успокоенно.
…Промерзшее колесико дверного блока визжало, но дверь не отворялась, вырываясь у кого-то из рук под ударами шторма. Четыре пары широко раскрытых, немигающих глаз уставились на нее.
— Это туляк! Сенька! — засмеялся облегченно Матвей и, подбежав к двери, налег на нее.
Дверь распахнулась. В моторную влетел веселый снежный вихорек, а за ним, как на облаке, вплыл Прошка. Прислонившись изнеможенно к стене, он начал отплевываться, будто наглотался воды. А за ним вошел и Семен. Встав за спиной денщика, он начал подавать руками непонятные какие-то сигналы.
— Буран трос оборвал. Было заблудился, — жалобно проскулил Прошка, выгребая из-за ворота снег, а туляк опять засигналил руками, показывая, что он разрезал напильником трос, а концы его закинул к чертовой матери. — Вот собачья служба, мать твою богородицу! — тоскливо, с растяжкой выругался отдышавшийся, наконец, денщик.
— Верно. По собаке и служба, — растянул Матвей толстые губы в брезгливой улыбке. — Зачем пожаловал, гостенек дорогой?
— Имею приказ господина поручика разогнать вас! Вахта остается, остальные марш каждый в свою помещению. Я проследить должон, — заносчиво сказал Прошка.
— Разогнать должон? — недобро переспросил Никита и, схватив с брезента огромный гаечный ключ, подбросил его на ладони. — А ежели тебя этим по кумполу? И отволокем подальше. Потом все скажут: заблудился и замерз.
Прошка попятился к стене и, стащив зубами рукавицу, расстегнул кобуру.
— Не балуй! — оскалил зубы Семен, не отходивший от денщика, и показал ему похожий на кинжал напильник.
— Бросьте, черти! — резко крикнул Петр. — Сейчас же бросьте!
Ключ и напильник звякнули об пол, а Никита вдруг присвистнул, гикнул, притопнул и пошел на Прошку в грозной, яростной пляске.
Ничего, что ноги босы,
Мы архангельски матросы,
Кто наступит на носки,
Тех разрежем на куски.
Денщик не спускал с него ополоумевших от страха глаз и не снимал руку с револьверной кобуры.
Шифровки искажали и путали, но не больше двух-трех за неделю, а задерживали часто — на сутки и даже на двое. Вечерами, работая одинаковой с Омском волной, «гадили эфир». А когда Омск или Архангельск, скомкав передачу, замолкал, являлось Детское, благодарило и подбадривало:
— Хорошо работали, товарищи… Мы слышали… Держитесь так месяц, два… Скоро белых вышибем.
— Не беспокойтесь за нас. Продержимся, — отвечал Петр. — Передайте товарищу Ленину привет от нас пятерых.
Детское ответило:
— Товарищ Ленин и все Советское правительство переехали в Москву. Но привет ваш ему передадим.
Ребята повеселели. Поняли, какое могучее оружие у них в руках. Словно и они бьют залпами по белым гадам. А начальство мрачнело с каждым днем. Заподозрили, что на рации творится неладное. Поручик потемнел, подсох, ходил с расстегнутой кобурой. А Швайдецкий брал солдат на испуг. Воровскими, частыми и коротенькими шажками перебегал он двор и, ворвавшись неожиданно на рацию, метался по аппаратной и моторной так, что длинный маузер бил его по толстому бедру. Вынюхивал, высматривал, грозно и понимающе хмуря брови. А после его ухода ребята ржали во всю глотку. Они уже пронюхали, что инженер рации — «липа», не знает аппаратуры, мотора, даже морзянки, как не знает всего этого и Синайский. Словом, пока все было в порядке, «хоть на адмиральский смотр», как шутил