Партизаны переглянулись. Умеет комиссар такие слова сказать, что словно из кремня огонь выбьет! А Чепцов опустил глаза вниз, на растоптанные валенки, подавил снег пяткой и встал с пня:
— Указывайте помещение для типографии…
Дятел стучит в сосну, как назойливый гость, белка стрекочет, сплетничая с соседкой, а под сосной, по соседству с берлогой, в просторной и светлой землянке, колдует у наборной кассы Чепцов. Тоже, как дятел, постукивает он по верстатке рукояткой шила. У окна Афанасьев — редактор, секретарь и корректор — правит оттиснутые гранки. Оттиски лежат под обрезом. Так удобнее: и то и другое под рукой. Вертится около наборной кассы и Федя Коровин, смотрит через плечо Семена Семеновича на ловкую его работу. Федя выпросил у комиссара разрешение поработать типографским учеником, поскольку он кончил сельскую двухклассную школу. Но, конечно, без отчисления его от команды разведчиков.
— Виктор Александрович, — обернулся от кассы Чепцов, — лозунг сверху какой пустим? «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»?
— А может, «Анархия — мать порядка»? — съязвил Федя.
— Ты меня не подкалывай. У вас порядка тоже пока не вижу. Учись лучше, пока я жив. Помру скоро — сам за кассу встанешь.
Выхода своей газеты партизаны ждали с нетерпением. И, когда отпечатай был первый экземпляр, весь отряд собрался к редакционной землянке. Газета пошла по рукам.
Бросался в глаза крупный заголовок — «Партизанская правда», клише которого вырезал Федя из крепкого, как железо, кедра. Передовая статья комиссара Арсенадзе разъясняла белым солдатам, за кого и против кого они воюют, и призывала их повернуть штыки против Колчака. Кроме Комиссаровой, была в газете и еще одна статья. Писали ее чуть ли не всем отрядом. В ней партизаны обращались к братьям — крестьянам, заводским рабочим, старателям, охотникам, ко всем трудящимся деревень и тайги с призывом подняться на борьбу с «его империалистическим безобразием, верховным мерзавцем всей Руси, вешателем и кнутобойцем адмиралом Колчаком»[1]. Федя Коровин, писавший статью под диктовку партизан, прибавил от себя концовку: «Вот в чем вся соль и ребус международного положения!» Кроме этих двух статей, была в газете и небольшая боевая хроника отряда, и невеселая хроника окрестных деревень: порки, расстрелы, грабежи и бесчинства карательных отрядов.
В общем, газета всем очень понравилась, и Чепцова даже качали под крики «ура».
— Газетка ничего, подходящая, — растроганно вытирал Семен Семенович рукавом красный свой нос — Только вот заголовки не броские, опять же рекламы в конце нет. А в общем, ничего.
— Будет тебе реклама! — сказал Крутогон, пряча под рубаху пачку газет. Он сам вызвался быть, по словам Афанасьева, «заведующим отделом распространения и экспедирования». — Попомни мое слово, будет реклама!
Вернулся он через неделю. Сел у костра с котелком партизанского кулеша на коленях и, зачерпывая полной ложкой, неспеша рассказывал:
— Газету из рук рвали, из деревни в деревню «по веревочке» передавали. Ну, и, само собой, подействовало! В Чунях, к примеру, у карателей десять лошадей отравили. Это первое! — загнул Иван Васильевич палец и начал загибать их один за другим. — В Зюзельке на волостное правление напали, податные ведомости и списки недоимщиков пожгли. А в Косом Броде железнодорожную охрану дубинками посшибали и гайки от рельсов отвинтили. Чего там дале было, не знаю, пришлось мне уйти оттуда, а врать не хочу. И того еще мало. Начали мужики собирать пустые гильзы, свинец, баббит с заводов потащили, а которые винтовки и гранаты с фронта принесшие, достают самосильно из подпола, из-под сараев и смазывают жирно. Ну, так и далее. Чуете? Означает, что выпустили мы свинцовый наш залп прямо по врагу!
Иван Васильевич заглянул в пустой котелок, вытер рот и снял шапку. Люди думали, что он будет богу молиться, за хлеб насущный бога благодарить, а он отодрал подкладку шапки и вытащил лист бумаги.
— Это вам обещанная реклама, — протянул он бумагу Афанасьеву, — а в ней список, кто Колчаку продался. Колчаковские шпиёны, кулаки, которые у карателей добровольно проводниками служат, или сами в карателях зверствуют. Этот вот, коммунистов вешал, а этот Июда, кулацкий сынок, выдал партизанов, которые в деревню греться зашли. Список народ составил и на сходах миром приговорил: каждый может их убить, как бешеных собак. Вот и объяви эту рекламу в нашей газетке.
— Объявим в следующем номере, — взял список Афанасьев.
— А заголовок дадим «К стенкё!» — сказал с тихой ненавистью Федя Коровин.
Весна подкралась незаметно. Выше стало ходить солнце, заблестели, залоснились, как облизанные, сугробы, ослепительно отражая солнечные лучи. Крутогон вернулся из очередного газетною похода мокрый до пояса.
Он рассказал о новых случаях нападений мужиков на колчаковских милиционеров, о казнях агентов белой контрразведки, о поджогах волостных правлений и об открытом бунте в запасном батальоне. И туда через солдат-отпускников забросил Иван Васильевич «Партизанскую правду». Он помолчал, покусывая обкуренные солдатские усы, потом сказал хозяйственно и озабоченно, будто сидел не в партизанской тайге, а в родной деревне, на угреве, на бревешках рядом с деревенскими шабрами:
— Мужики спрашивают, готовиться к севу иль нет? А заодно и про школы пытают, ремонтировать их, иль погодить? Просят мужики ответить через газету.
— Ну, Иван Васильевич, эта твоя весточка всех остальных дороже! — блеснул горячо глазами Арсенадзе. — Значит, верит народ в нашу окончательную победу и вперед смотрит.
— Народ считает, что к покосу управимся. Очистимся то есть от колчаковской нечисти, — сказал солидно Крутогон.
— А это самое дорогое! — воскликнул комиссар. — Душу свою народ не потерял. Понимаешь, дорогой? Немедленно ответим через газету. Слышишь, редактор?
— Слышу, — ответил смущенно Афанасьев, катая ладонью карандаш по столу. — А у нас, Давид Леонович, одна неприятность за другой.
— Какая неприятность? Докладывай! — посуровел комиссар.
— Сначала краска кончилась. Но с этим делом выкручиваемся. Федя и днем и ночью над коптилкой железный лист держит и сажу соскребает. На керосине затрем, и ничего, печатать можно. Спасибо Семену Семеновичу, научил.
Комиссар посмотрел на Чепцова, сидевшего скромно у печной дверцы. Тот смутился под веселым и добрым взглядом комиссара, схватил кочергу и начал шуровать печь.
Афанасьев покашлял нерешительно в кулак и докончил:
— А теперь новая напасть: бумага кончилась. Не знаем, как и быть.
— Бумага кончилась? — откинулся комиссар, как от удара, и вспылил. — Разбазарили бумагу?
— Срыву у нас много, — откликнулся от печки Чепцов и покосился сердито на пресс. — Техника времен Ивана Федорова-первопечатника! Попробуйте, Давид Леонович, приправьте с первого раза на этой тискалке!
— Приправлю я вам всем! — мрачно ответил Арсенадзе. — Где же взять бумагу? Где взять?
— Возьмем, — просто ответил Чепцов.
— Где? В тайге под кустиком?
— Зачем в тайге, в городе Боровске. Работал я там в типографии городской думы. А в какой типографии нет бумаги!
— Идея богатая, дорогой! — повеселел комиссар. — Сегодня же доложу штабу о вашем предложении, Семен Семенович.
Штаб одобрил налет на Боровск и назначил день. А накануне налета Арсенадзе вызвал к себе Чепцова и сказал:
— Вы тоже, кажется, в поход собирались? Не пойдете!
— Почему? — тихо и трудно спросил наборшик.
— Воюйте верстаткой, это у вас здорово получается. Понимаете, дорогой?
— А я хотел заголовочные шрифты там отобрать, — по-прежнему тихо ответил Чепцов. — Не играют у нас заголовки.
— Мы все шрифты сюда притащим, здесь и отберете. Хорошо?
Чепцов ничего не ответил и вышел из штаба, забыв закрыть за собой дверь.
— Обидели вы его, — тихо сказал Афанасьев.
— Знаю, — расстроился комиссар. — А как иначе? Не можем мы им рисковать!
Дверь медленно открылась. На пороге — Чепцов. Круглый рот его дрожал.
— Может, вы, товарищ комиссар, сомневаетесь? — сказал он от порога. И, не дожидаясь ответа, сорвал черный и зеленый банты, швырнул их на пол и придавил каблуком. — Видите? В голове у меня прояснилось теперь. Все же рабочий я, поимейте это в виду. Прошу разрешения в бою заслужить красный бант!
Темные, пристальные глаза комиссара потеплели:
— Хорошо, пойдете в налет. А знаете, с какого конца винтовка стреляет?
— Разберусь! — счастливо крикнул Семей Семенович.
…В город просочились по одиночке и небольшими группами в два-три человека. На типографию, пометавшуюся в здании городской думы, напали ночью. Но оказалось, что здесь же была и казарма колчаковской милиции. Милиционеры защищались отчаянно, зная, что от партизан им пощады не ждать. Казарму пришлось забросать «лимонками». Здание загорелось. Когда пожар перекинулся на типографию, Чепцов, волоча винтовку за ствол, бросился к ее дверям с криком:
— Бумага горит!.. Шрифты спасай!
Пулеметная очередь опрокинула наборщика на пороге. Партизаны вытащили его, тяжело раненного, из-под обстрела. А типография сгорела. Лишь остов обгоревшей печатной машины да сплавившиеся в свинцовые комья шрифты нашли в ней партизаны. Можно было считать, что налет не удался.
Чтобы не связывать отряд при отходе, в налет была взята только одна пароконная фура, под бумагу. Завхоз, обшарив уцелевший от пожара казарменный склад, нагрузил ее доверху английскими солдатскими ботинками, на подошве в палец толщиной. Была уже дана команда к отходу, когда прибежал Федя Коровин и показал комиссару сверток обоев:
— У здешнего магазинщика аннулировал! У него целая гора этого добра.
Арсенадзе развернул свиток, полюбовался рисунком, перевернул наизнанку и сказал:
— Пойдет! На одной стороне будем печатать.