— Доктора надо скорее, — глухо и невыразительно просил мужик. — Десять верст ехали, окажите помощь!
Захотелось к доктору и страннице. Она жаловалась на боли в боку и замутнение в глазах. «Смотреть хочу, а перед оком муть ходит».
Мужик заплакал.
— Спасите сына, — забубнил он. — Поилец-кормилец мой. Помрет, — по миру идти надо. Давайте доктора скорее!
Пошли к Антону Павловичу.
— Больного привезли, Антоша. Посмотри…
Мужик раскрутил веревки, снял рогожу с лежащего на телеге, отогнал мух. Михаил Павлович взял больного за голову, мужик за ноги, внесли его в проходную комнату. С больного капала кровь. Пришел Антон Павлович — в белом халате, со стетоскопом в руках. Мужик упал на колени, лбом ударил об пол.
— Спаси, ваше благородие! За ради Христа просим!
Звякнули бубенцы у крыльца.
— Хозяин дома?
Старики Чеховы пошли взглянуть, кто приехал. Через минуту вернулся Павел Егорович, шепнул Маше:
— Из Москвы к Антону. Двое и еще дама с красным зонтиком. Я их в сад направил.
Антон Павлович осмотрел больного. Левый глаз был выбит, рассечен висок, медный нательный крест вдавлен в грудь. С трудом узнали от мужика правду: его сын дрался на улице с кузнецом, кузнецу тоже попало, и его увезли в больницу. Сына своего старик в больницу не повез, боясь встречи с исправником, которому еще с прошлого года должен пять рублей подати.
И опять слезы, мольбы, монотонное бормотание.
Антон Павлович обмыл раны, сделал перевязку, привел раненого в чувство. Мужику дал пять рублей и велел немедленно везти сына в больницу.
— А не то умрет, — припугнул он мужика.
Мужик уехал, крестясь и кланяясь. Пришла странница и попросила осмотреть и ее. Дама с красным зонтиком в руках вошла в комнату.
— Здесь у вас, мсье Чехов, столько сюжетов! Столько наблюдений! А мужик ваши деньги пропьет, вот увидите!
— Возможно, — согласился Антон Павлович. Скинул пенсне и сказал даме: — Простите, я должен привести себя в порядок.
Даму увели в сад, там уже расхаживали и шумели двое — один бородатый, другой усатый. Павел Егорович ворчал:
— Нанесут грязи в дом! Едут, а калоши дома оставляют!..
Махнул рукой и пошел куда-то, бормоча сердито:
— Опять Антону не работать!..
Антону Павловичу не пришлось работать. Полтора часа стрекотала дама. До вечернего чая пытали писателя московские гости, — они интересовались его мнением о живописи, театре, спиритизме, Наполеоне. После чая гости уехали, обещав навестить осенью. Антон Павлович ушел к себе.
Он сел перед столом и стал думать. Под пресс-папье лежало недописанное письмо. Тикали часы. Портреты родных, друзей, знакомых обступили со всех сторон. Не хотелось ни читать, ни писать. Ныли виски, болела грудь. Хотелось уехать в Крым или на Кавказ, куда-нибудь в горы, к морю. Хотелось уйти куда-нибудь далеко-далеко, где нет исправников, глупых дам, болтливых господ с университетскими значками на груди.
Однако работать надо.
Постучал брат и спросил, где лежат бинты и вата, — пришли две бабы с грудными младенцами. Антон Павлович встал, потянулся за халатом.
— Ты сиди, пиши, без тебя справлюсь!
— Если что серьезное, — зови немедленно, Миша! Что с младенцами?
— Да грязные они, немытые, кожа сопрела, а бабы в прыщах, есть просят.
Вечером приехал незнакомый человек в военной форме, назвался врачом. Вся семья была в сборе, готовились пить чай. Новый гость был щеголеват, он держался с развязностью армейского подпоручика на вечеринке в дворянском доме. Глаза у него были мышьи, короткий нос, тонкие, злые губы. Антон Павлович присматривался к гостю, улыбаясь в усы. Сестра Маша успела шепнуть брату Михаилу:
— Неприятный, правда?
— Что-то есть, — согласился Михаил Павлович.
За чаем разговорились о медицине. Гость ругал постановку врачебного дела в России, хвалил французских хирургов. Дважды неодобрительно отозвался об особе государя императора, заявив, что он сам военный врач и либерал, сочувствует республиканским идеям.
— А вы? — спросил он Антона Павловича.
— Угадайте! — ответил Антон Павлович. И спросил: — Вы любите свое дело?
— Свое дело я не люблю, — точно, по-военному ответил гость. — Мое дело неинтересное, скучное. Придет, скажем, солдат и заявит, что у него болит живот. А у него ничего не болит. Просто врет. Мое дело совсем дрянь, многоуважаемый Антон Павлович! За что его любить?
Антона Павловича передернуло. Он отставил стакан с чаем, отложил начатый бутерброд и с едва скрываемым раздражением проговорил:
— Не любить свое дело — значит, по-моему, не любить людей, с которыми связан интересами этого дела. Тем более, вы врач. Военный врач. Вы должны любить свое дело, — оно непосредственно соприкасается с нуждами народа. Не любить свое дело — значит, не любить человека, значит, сам…
— Значит, сам дрянь, так, по-вашему? — грубовато, с недоброй интонацией спросил гость.
— Тут надо отыскать более правильное слово, — спокойно сказал Антон Павлович. — Дрянь — слово обиходное.
Гость привстал и тоном следователя спросил:
— Кем вы себя, Антон Павлович, больше ощущаете — писателем или врачом?
— И писателем и врачом, и не только писателем и врачом. А что?
— Так. Позвольте спросить, какую профессию вы любите больше?
— Я, видите ли, не люблю профессий, я люблю дело, работу.
— Ну, в таком случае — в каком деле вы чувствуете себя больше на месте?
— В том, в котором, кстати, и дело моей совести, господин военный врач!
— И она вас иногда спрашивает? — не унимался гость.
— Это ее обязанность, господин военный врач!
— И что же вы ей отвечаете?
— А я с нею веду разговор на английском языке. Вы знаете этот язык, господин военный врач?
— К сожалению, я не знаю иностранных языков.
— Ну, вот видите! А я только на английском и разговариваю с совестью. Да вы садитесь! Миша, сделай гостю бутерброд с ветчиной, налей мадеры! Вино у меня превосходное. Лейкин из Москвы присылает. Не угодно ли, господин военный врач!
— Пардон, я немножко увлекся, — гость сел за стол и не отказался от мадеры. — Я люблю русскую литературу, я люблю Антона Павловича Чехова и возможность поговорить с ним, как в некотором роде с коллегой… Вы меня извините!
— Охотно! — весело отозвался Антон Павлович. — Один мой товарищ, земский врач, чудесный человек, так сказал однажды: не человек выбирает профессию, а она человека. Здесь есть большая доля правды.
— Чай пейте, господин военный, — сказала Евгения Яковлевна. — Остынет!
— Благодарю вас, пью. — Гость привстал и поклонился старушке.
Долго молчали. Тишина была неловкой, неестественно спокойной. Разговор возобновила Мария Павловна: она пожаловалась гостю на дождь, на то, что семена моркови и репы оказались пересушенными. Гость рассказал анекдот о жандарме: посадил жандарм резеду, а выросла каротель. Никто не смеялся. Старики вздохнули, переглянулись и ушли. Они привыкли к тому, что в семье их никто и никогда не говорил плоских, пошлых анекдотов. Уходя, Павел Егорович спросил гостя:
— А почему непременно жандарм сажал резеду, а не батюшка или, скажем, начальник почты?
Все рассмеялись, и искреннее всех Антон Павлович, даже пенсне слетело с переносицы и завертелось на шнурке. Гость вдруг разоткровенничался, — он заявил, что отец его — жандарм, а мать дурная, непутевая женщина. О ней, по словам гостя, и говорить не хочется…
— В общем, люди дрянные, — веско и даже несколько сурово заключил гость. — А потому и я сделал жандармом героя моего анекдота. Из головы не выходит, что отец мой жандарм, а мать…
— Господи! — воскликнула Мария Павловна, покрываясь румянцем. — И зачем вы рассказываете все это? К чему?
— Мне совестно, что у меня такие родители. И потом, мне хочется поговорить об этом с Антоном Павловичем. Ведь вы, надеюсь, господа, не монархисты?
— Я бы, простите, не хотел заводить об этом разговор, — еле слышно произнес Антон Павлович.
Извинился, вышел из-за стола и стал смотреть в окно.
Гость молча допивал свой чай. Из соседней комнаты доносилось глухое бормотание. Мария Павловна улыбнулась, а за нею, прислушавшись, улыбнулись и братья. Насторожился гость.
— У вас в доме покойник? — спросил он. — Такое впечатление, что в соседней комнате по покойнику читают.
— В соседней комнате сидят наши старики, — с умилением пояснила Мария Павловна. — Отец читает вслух жития святых, мать слушает. Прелесть что такое!
— Ваша семья религиозная? — вытягивая шею, спросил гость.
Ему не ответили. Дождь стучал в стекла окон, блеснула молния, глухо проворчал гром.
— Стороной идет, — заметил Антон Павлович. — А как хорошо, как красиво кругом, — вы посмотрите, друзья мои!
Все подошли к окну. Гость опять задал вопрос:
— А грозы вы не боитесь?
Мария Павловна ответила за всех:
— Ну, чего-чего, а грозы-то мы совсем не боимся!
Гость вдруг заспешил домой.
— Мне пора. Как бы не вымочило до нитки.
Его не удерживали, не просили остаться до утра, — запрягли «Анну Петровну» — старую, брыкливую клячу, купленную Павлом Егорычем у цыгана. Работник Фрол сел на облучок. Еще раз попрощались с гостем.
— Какая гадость! — воскликнула Мария Павловна, вернувшись в дом.
— Презабавный молодой человек, — сказал Антон Павлович.
— Шпик, — уточнил Михаил Павлович и поведал брату и сестре свой разговор с помощником исправника. Антон Павлович невесело рассмеялся.
— Интересно было бы знать, — заметил он, — кем он себя больше ощущает — врачом или соглядатаем? По-моему, он врач, но его выбрала вторая профессия.
Явились старики. Несмотря на поздний час, они не спали. Павел Егорович был рассержен.
— Что ж это вы Антона не уберегли, а? Человек в душу лезет, а вы деликатничаете! Я все слыхал!
Утром Антона Павловича разбудили голоса. Работник Фрол докладывал Михаилу Павловичу:
— Всю дорогу расспрашивал! И в церковь ходит ли, и что с мужиками говорит, и как вообще настроение.