Жми, сокрушая зло.
Утренней трапезы ценность измерь
Силой клинка своего.
Под палицей
Ломается линия фронта!
Что кость великанья под палицей,
Боями тяжёлыми тёрта,
Сдаётся и с хрустом ломается.
Скрепляется праведной кровью
Кулак, что несёт воздаяние.
Пытались! Терпеньем, любовью,
Да без толку наши старания.
Теперь – посмотрите, как можем!
Илья до небес поднимается.
Над тем, кто повержен, низложен,
И снова возносится палица.
Скоро
Скоро! По меркам Вселенной – уже!
На человечьем большом этаже –
Хрупком пока этаже мироздания –
Грянет великих побед ликование.
Помнишь, сестра? Не заламывать рук
Нам завещал молодой политрук,
Сгинувший первым в угаре сражений,
Павший за Родину без возражений.
Бейся! И внутренний свет береги
Там, где не ясно, не видно ни зги!
Времени вызов принять – испытание.
Кажется: тяжкого камня катание
К пику за облаком. Скажут, мучение.
Нет! Наше светлое предназначение.
Пишет судьбу Человека, народа
Всем воеводам земли воевода.
Будет Победа на небе и здесь!
Близить её – неподъёмная честь.
И не впервой, заслоняя Отечество,
Нам из беды вызволять человечество.
Эверест
Я не мастак ходить по вертикали,
дразнить богов, сбивая их насест,
и, будь я шерпом с мышцами из стали,
не стала бы тревожить Эверест.
На взводе восьмитысячник зубатый,
лавину сдвинув, разевает пасть,
под белым шлейфом сожран каждый пятый,
кого за эго потянула страсть.
Гробница у небесного порога,
в которой храбрецов – не сосчитать.
А я с земли договорилась с Богом,
за что и вправду стоит умирать.
«Звени в стихе, эмоция, богато…»
С благодарностью
за поддержку поэту
Игорю Караулову
Звени в стихе, эмоция, богато,
прожги дыру в предательской броне.
Один прохожий скажет: «Звонковато!»,
другой тепло подумает: «По мне!»
В незримой галерее – двери, двери,
гравюры Пиранези на стене.
Ты руинист, тебе никто не верит,
пока не огребёт в большой волне.
И ничего, жму прямо, без разведки,
нежданным ледоколом в доме льдин.
Мой строгий друг подмигивает: «Метко!»
А значит, воин в поле не один.
Полночь
Звёздная полночь взяла в руки вёсла,
Молча сомкнула прохладные пальцы.
Смотрит в людей, продираясь сквозь космы
Рощ. Ничего не стесняясь, пялится.
В узенькой лодке Счастливого озера
Ищет волны прохудившейся впадину.
Плещет вода голубая, венозная.
Полночь присела на мост-перекладину.
Там, где отыщет порталы сочувствия,
Бросится в них всеми безднами, звёздами –
Лучше вот так ограничить присутствие,
Чем по лесам безразличия – с вёслами.
«Он подводит, держа за темечко…»
Он подводит, держа за темечко,
напоследок целуя в маковку,
человека, проросшего семечком
и глядящего пристально за реку.
«Познакомься, – так ласково Он
говорит, словно тесто месит. –
Много общего. Имя Семён.
Береги. Заберу через месяц».
Нам куда против воли Твоей,
в непроглядную чащу с фонариком?
Ты приводишь, приводишь друзей
и уводишь, уводишь их за реку.
«Соль и перец…»
Соль и перец.
Чеканные стуки дождя
в лобовое стекло.
Там, за серой материей,
всё поглотившей,
уже рассвело.
Я себя достаю
из проклятого водного мира
за мокрую прядь.
А тебя утащило в Босфор,
где туманы и мины,
тебя не достать.
Всё существует
Всё существует.
В платоновском мире идей
можно поджарить
облако на рапире.
Это и здесь возможно,
среди людей,
в этом самом реальном
и вещном мире.
Всё существует здесь,
где быть тяжело,
где разрывают на части
сто гравитаций,
где наполняет демон
своё крыло –
толстую кожу дракона –
шквалом оваций.
Рубится меч-кладенец,
раздаёт под дых,
и торопливо белеет
серый волшебник,
а бандерлогов стая
бежит от них
строго на запад —
туда, где горит валежник.
Так не цепляйся к словам,
молодой визави.
Не изменяют природе
своей драконы,
даже когда обращаешься
к ним «мон ами»,
даже когда полмира
с них пишет иконы.
Но не кручинься,
есть и хорошая весть.
Свет раскрывает створки
манипуляций.
Непредсказуемо
всё, что творится здесь.
Самое невероятное
может сбываться.
Смотрите!
Смотрите, люди Земли, –
не отводите взгляд! –
что новые короли,
воспетые вами, творят.
К нашему дому они
смерть отправляют гуртом.
И Эйфеля башня кричит
своим металлическим ртом,
и снова, уже от стыда,
горит Нотр-Дам-де-Пари,
химеры взлетают с крыш —
французские журавли.
Канцлер улыбчив,
печёт у Бранденбургских ворот.
Ядом пропитан его
сладкий шварцвальдский торт.
Лондон: вращается злой
нечеловеческий Глаз,
и Франкенштейнов строй
выставлен против нас.
Тётка Свобода – всё!
Съехавшая умом,
всюду таскает с собой
мопса по кличке Содом.
Кончик уса Дали
слабо искрит – фитиль!
Страшное позавчера
завтра придёт как быль,
если большой косяк
псевдополитиков-рыб в
ыдолбит из грибниц
маленький ядерный гриб.
Антиутопия
Новость злая. Становится Оруэлл
Предсказателем мира новейшего,
В пыль низвергнут небесный колокол,
К трону Брата – большого, мудрейшего.
Шелестят министерства вассальные,
Узаконивают беззаконие.
Перекручены нормы моральные,
Переписаны песни застольные,
Перепутаны карты игральные,
Позабыта былая решительность.
На вопросы экзистенциальные
Отвечает Его Исключительность.
В ночь не спят многоножки Запада.
Столько правды! Марать не вымарать.
«Как, – гадает почтенная кафедра, –
Соль времён из истории выварить,
Бросить массы в бульон питательный,
Где война – это мир? Тем более
Что такой персонаж отрицательный
Проявить посмел своеволие!»
Ничего, ничего не останется
Им от истины. В мир-иллюзию
Раболепных утянет матрица,
Всем даруя досуг и протрузию.
Так напишется в сроки кратчайшие
Европейская антиутопия.
Озарят её звёзды сладчайшие
И трезубец на лбу Гарри Поттера.
С газетой под мышкой
С побережья с газетой под мышкой
Прошагал, не снимая пальто,
К «центру мира», бренча телевышкой,
Как брелоком. Спросил: «Это что?»
Возмущённо, задиристо морща
Необычное облако лба,
Резко бросил газету на площадь,
Как на стол. Разбежалась толпа.
«Кто читает все эти колонки?!
Тут, какую статью ни возьмёшь,
Всюду ненависть, травля и склоки,
Всюду самая наглая ложь!»
«Да!» – кивает в ответ телебашня,
А сама, упираясь в ладонь,
Засевает всемирную пашню
Семенами, родящими вонь.
«Что же, стоило мне отвернуться,
Вы за старое?» – он сердит,
Крутит вихри, фонтанов блюдца
Разбивает. Толпа бежит.
Плюнет ливнем. Пальто из шерсти
Водрузит на крутой небосклон.
Аномальная засуха. Вести,
Как-никак, редактирует он
(Вести в части прогноза погоды).
«Люди, я подаю вам знак!»
Но вкусившие власти народы
Не расслышат его никак.
Напортачили, наворотили.
Слой граффити лёг на Завет.
Развенчали всё, разлюбили,
Подытожили: Бога нет!
Он поставит в прогноз ненастье,
Застегнёт на луну пальто,
На земные потуги к счастью
Подосадует. Всё не то!
Но, как смазанный отпечаток
Указующего перста,
Прежней веры в людей остаток,
Небо августа жжёт звезда.
Ты меня позовёшь
Ты меня позовёшь в эти блёстки,
В это пиршество, в шум, на звезду,
В этот глянец мечтательной вёрстки,
В сахар прошлого. Я не пойду.
Это прошлое опустошилось,
Тайно вышло. Его больше нет.
Нам надменно оставлена милость –
Дурно пахнущий красочный след.
В окружении плоских проекций
Прогораем. И вскоре опять
Расфуфыренные иноземцы
Явят сущность, придут убивать.
Кровь реальна. От звонких побоищ
Твердь колеблется, сердце саднит.
Нам пророчествует Шостакович,
Полируя бессмертный гранит.
Не забыться. Затея пустая.
Дай же руку – и мы победим!
Грозной русской зиме уступая,
Остановится тёплый Гольфстрим.
Верую
Верую! Ввысь улетят ветвями
спиленные тополя.
Снова схватились на мокром татами
Небо и Мать-земля.
Враз уложив Небеса на лопатки,
С фартука дождь стряхнув,
Матушка полнит леса и грядки,
Двигает глины и туф.
Верую! Сколько стихов стогами
Ни рассели в поля,
Строки пробьются густыми рядами,
И среди них – моя.
Сколько ни вытяни этих колосьев,
Новые встанут тут,
На молодую уральскую осень
Веским зерном падут.
Верую! Будет шипеть раскалённо –
Маслом на сковороде –
Слово о злобе, в квадрат возведённой,
Плач о лихой судьбе.
С кем бы тебя ни свели на татами,