Главное – не злопыхать.
Сеять и жать, возвышаться стогами.
Словом, землю пахать.
Цикл «Акварелистка»
Река Чусовая
Услышать песни корабельных сосен!
Предвечных крон зелёные мазки
Рассматривать, вставая на носки,
Стать капитаном, жилистым матросом
И в небесах искать материки.
Опять раскрыть затёртую тетрадь,
Писать в неё пейзажи, наблюдая,
Как рвётся синим светом Чусовая
В ладони Бога – выше, в благодать,
И ждёт, чешуйки волн перебирая.
Искать в деревьях чёрканую просинь,
А под ногой – слоёные глазки:
Там поднимали камни из реки,
И у подножья корабельных сосен
Закатаны в асфальт змеевики.
Пастель
Так мягко разрушается пастель,
Цепляясь за шершавый лист бумаги.
Но не добавить света без потерь,
Как не добавить цвета без отваги.
Пастель сияет под моей рукой.
Пусть тени будут сочны, ярко-сини,
Пусть брызжет светом из-под теневой,
Пускай играет даль на клавесине!
Немного солнца в тёмный холодок,
Пробился жирный луч ко дну ущелья.
Ну вот и всё. Закончился мелок.
Ну вот и всё. Оборвалось веселье.
Перроны
Отсюда все перроны далеки.
Бросаю: сумки, пыльное мытарство –
Нескорый телепорт из царства в царство,
Локомотивов сиплые гудки.
Бросаю всё на рельсы, зеркала
Которых натираются до скрипа,
Пока мой поезд мантрой «либо – либо»
Преображает спящие тела.
Уходит. Все перроны далеки,
Но всё короче крови перегоны.
Теперь внутри меня – купе-вагоны
И безымянных станций маяки.
Петь
Я хотела бы петь
голосами мужчин –
Густо, сочно.
Захлёстывать мощью турбин.
Резать море винтами,
швырнуть в небеса
Голоса-баритоны –
мужчин голоса!
Я бы страшно гордилась
уменьем гудеть –
Так трубач не гудит
через лучшую медь!
И басила бы я,
за спиною, как грач,
Поднимая крыло –
мой шаляпинский плащ.
И звенела бы я,
как полсотни пружин,
Что разжались в броске
и достигли вершин.
И овчинную бурку
пошили бы мне,
Чтобы петь у костра,
ночевать на скале.
Завернувшись в меха,
ослабев от тепла,
Я бы связкам натруженным
отдых дала.
Долго падая в сон,
поняла бы: враньё!
Здесь поёт только женское
сердце моё.
Аэрофобия
Взлетаем. На отрыве ноги ватные,
Смотрю в овал. Болтается крыло,
А клёпки в нём – билеты невозвратные.
– Чего глядишь? Лети всему назло!
Летим. Эх, полоса моя прекрасная,
Прощай! Чего тут? Просто город лёг
Под ноги, как животное цветастое,
И озеро блестит, как осьминог.
Ещё, я вижу, дебри не причёсаны,
А на макушке у земли пробор,
Квадратики, квадратики сельхозные
И тени облаков на склонах гор.
Возможно, это тени небожителей, –
Отсюда до богов рукой подать.
А впрочем, ярок бред натуры мнительной.
Есть только самолёт и неба гладь.
И поле – только поле кукурузное,
Покуда на него не упадёт,
Вернее жёстко сядет, птица грузная –
Российский пассажирский самолёт.
Озонит. Слышу бодрый голос лётчика.
Звучит как Бог. Скажу ему потом,
Что у меня в груди слетели счётчики,
Когда узнала градус за бортом.
Всё хорошо. Над облаками! Жмурится
На берега молочные народ,
И стюардесса продвигает курицу,
И знает дело умница пилот.
Город
Вот так небо сегодня! Сиреневое.
Ниже – город, что кожа шагреневая.
Он охотно исполнит желания,
Преумножив земные страдания.
По велению путеводителя –
В лапах демона-искусителя –
Еду к площади магистральными,
Говорю с куполами сусальными.
Площадь хвастается талантами,
Жмёт гигантами, жжёт брильянтами,
Растекается громкими толпами,
Длинноножками и остолопами,
Бьёт локтями, чуть реже – коленками,
Пахнет кофе, шавермой и гренками.
Здесь ломает людишек громадами –
Съесть готовыми Симплегадами.
Слепну, глохну. Бегу на окраины –
В тени арок, на улочки тайные.
Изучу их с упорством историка,
Исхожу до последнего дворика.
Кирпичи раскопаю старинные,
Через окна проникну в гостиные –
Там хрустальные люстры качаются
И плывут по паркету красавицы.
Я пойму этот город за городом,
Где неспешно, неслышно, недорого,
Где шевелятся парки забытые,
Где мальчишки с глазами подбитыми
Охраняют столетние улицы,
А усатые дворники хмурятся –
Только мётлами чешут чумазыми.
Но спроси их – осыплют рассказами.
И, разведав запретные знания,
Лезу к городу я в подсознание –
По заброшкам, в кварталы небритые,
Где в подвалах – безвинно убитые.
Утяну за собою фантомами
Да романами, да многотомными,
Подноготную целого города!
В ароматах бумаги и солода,
В чреве поезда одноэтажного
Увезу своё сердце бродяжное.
И сожмётся сердито, шагренево
Мегаполис в закате сиреневом.
Лосось
Молодой человек
современной формации
владеет городом,
как лосось –
серединой реки.
Он движется в косяке,
улавливая вибрации,
его раскалённый
смартфон –
плавник,
продолженье руки.
В мире цифры,
где он диджей
над потоками информации,
запутаться можно
лососем
в любой сети.
И лечь на дно лодки,
из цифровой изоляции
беззвучно взывать
к темноте:
«Фонариком подсвети?»
Вечер
Ветки – белыми кораллами.
Капли синего и красного.
Люди выглядят усталыми.
Фразы кажутся напрасными.
Мысли брошены на лестнице,
На коврах с чудными травами.
Всё забыть. Уснуть на месяцы.
Дать другим остаться правыми.
Позабытые
Мне кажется, что все мои стихи
Когда-то были. В первых снах, до жизни.
Я с них счищала патины и мхи,
Стихи терпели, глядя с укоризной.
Как будто было так не в первый раз:
Я забывала строфы многократно,
Но чередой туманных перифраз
Они пришли. Пришли ко мне обратно.
Рисковым рыбаком на тонком льду,
Высотником на башне цепенею.
Что, если снова сгину, подведу –
Всех позабытых вспомнить не успею?
Нападение
Крутые девяностые. Иду
Одна с междугородного вокзала,
Скользят подошвы. Белым какаду
Летит пакет за пустырём линялым.
И слышу: приближается. Идёт
На шаг быстрей, уже бежит почти что.
Не оглянусь, не оглянусь. Вперёд!
Пинаю длиннополое пальтишко.
Летит пакет… Удар по голове,
Срывает шапку. В области затылка
Грохочет поезд. Рядом, на земле,
Лежит в осколках молока бутылка.
Какая рифма догнала! Смотрю
На двух молочных струй оледененье.
Летит пакет всё ниже к пустырю.
А в голове звенит стихотворенье.
«На завтрак не получишь молока, –
Скажу себе, натягивая шапку. –
Так грохнуться на льду!» Берёт рука
Продукты уцелевшие в охапку.
Иду домой. Смеются за спиной
Огни междугородного вокзала.
Вот так стихи охотились за мной.
Вот так я в девяностые писала.
С.В.
Я встаю без сна
в середине
холодной ночи.
Рядом тот,
кто знает секреты
окон,
Кто внесёт
через щели
своё дыханье и душу, –
Тот, кто знает,
как пахнут снега
в ладонях у мая.
Это он
по озёрам тундры
стелил туманы.
Это он
научил тела
излучать сиянье.
Странно!
Крыльями белых звёзд
потолок исчерчен.
И тому,
кто сейчас со мной,
письмена понятны.
Эта магия
вечного льда
мне поможет вспомнить,
Как на северный
край земли
приходили рассветы,
Как на этом краю земли
мы стояли рядом,
Не боясь
посмотреть вперёд
и увидеть бездну.
Мы сегодня
опять пойдём
до самого края
По холодным
ступеням зимы
к предсердию бури.
И не будет
за тысячи вёрст
никого, и не надо.
Только…
Тень от тени и я.
Я и Северный ветер.
Серебристое облако
Милый,
живёт серебристое облако
в доме моём.
Поит меня
серебристое облако
летним дождём,
Манит меня
умолкающим пением,
а по утрам
Будит волнующим
прикосновением
к тихим губам.
И замирает,
когда, вся исколота,
плачу: «Уйди!
Сердце моё
в серебро перемолото,
пусто внутри…»
С дрожью прильнёт
серебристое облако
к шее моей…
Милый, пусть тот,
кому время не дорого,
ждёт у дверей.
Длимся
В память об Александре Гриценко,
председателе ИСП
Всегда один и тот же сплав времён,
Объединённый ёмким словом «вечность»,
И мы, наивно ищущие в нём
Своё начало и свою конечность.
Без крайних точек. Длимся, держим фронт.
Летим гурьбой, то медленно, то резко
Свистим из горизонта в горизонт,
Как линии, протянутые дерзко.
Нам кажется, что всё идёт не так,
Не время и не место, мы неловки,
Вокруг творится полный кавардак,
А мы одни, без Бога, без страховки