— Не думаю, Левушка. Со мной он про это не говорит, а Лизаньке объявил намедни в сердцах, что думает для прекращения толков Людмилу в деревню отослать.
— А Лизанька ему что на это ответила?
— Она совсем с ума сошла, с нею и говорить-то про это дело тошно; такую несет околесицу, уши вянут слушать. Вот увидишь ее, сама тебе скажет.
— Мне надо знать прежде, чем я ее увижу, маменька, — произнес молодой человек, останавливаясь перед матерью.
— Она уверена, что князь женится на Людмиле.
— Ну, это — вздор, Лизанька слишком уже далеко занеслась в своих фантазиях.
— Не правда ли? — с живостью подхватила Дымова. — Я тебе говорю, что вся эта история совсем вскружила ей голову. А муж ее тем временем не зевает…
— И если бы я не приехал, кончилось бы, пожалуй, тем, что всю выгоду из каприза князя к Людмиле извлекли бы одни Пановы, — угрюмо заметил Лев Алексеевич. — Папенька не сумел даже напомнить, что аренда обещана ему была пять лет тому назад и что он достоин большего.
— Что же делать, когда он просить не умеет? Уж так воспитали, — с горькой усмешкой заметила мать.
— Так не мешай другим дело делать. Я сестре жениха нашел, — прибавил Лев Алексеевич отрывисто. — Вы Плавутина помните?
— Про него-то я и забыла сказать тебе. В доме он у нас не бывает, а за Людмилой заметно волочится везде, где встречает ее. Но только я должна предупредить тебя, что Лизанька терпеть его не может.
— Еще бы! Чует, что он у всех ее претендентов отобьет невесту. Елизавета — баба не промах и, конечно, не для нас о судьбе сестры хлопочет. Ей довериться, так ни при чем останешься. Когда князь виделся в последний раз с Людмилой?
— Вчера у Лизаньки. Но он только на одну минуту показался в гостиной, прошел в кабинет с приезжим французом, которого ему представили, и вскоре уехал с ним, ужинать не остался. Все это заметили, и Лизанька была в отчаянии. Накинулась на меня с упреками: «Это вы все, маменька, наделали, — говорит. — Кабы сами не приезжали, а прислали сестру к нам одну, он дольше у нас пробыл бы, и я уж нашла бы случай оставить ее с ним наедине». Он, оказывается, просил ее об этом, и она нарочно вечеринку устроила, чтобы дать ему возможность объясниться.
— Насчет чего? — спросил Лев Алексеевич.
— Ах Боже мой, Левушка, да я же говорила тебе, что Лизанька ждет от него форменной декларации. Ведь женился же Орлов на Зиновьевой, а Мамонов — на Щербатовой. Наш род не хуже.
— Полно вздор говорить, маменька! Князь на сестре не женится, за это я вам чем угодно могу поручиться. И как же вы сами не понимаете, что он не искал бы случая оставаться с нею наедине, да еще в чужом месте, если бы желал сделать из нее законную супругу? Он тогда сватов заслал бы, таких, что об отказе и подумать нельзя было бы. Князь имеет совсем другие виды на Людмилу, и, пока каприз его не удовлетворен, только до тех пор он на все пойдет, чтобы угодить и ей, и нам. Значит, еще раз повторяю вам: надо ковать железо, пока горячо; пропустим время — все потеряем, и Людмила больше всех; когда князь к ней охладеет, ей от клеветы не спастись — так ее перепачкают злые языки, что никто на ней не женится.
— Как же быть-то, Левушка?
— Скорее отдать замуж, пока все уверены, что князь влюблен в нее и ничего не пожалеет, чтобы заручиться снисходительностью ее мужа…
— Но Людмила — не из таковских, она ни за что не изменит мужу, даже в том случае, если не будет любить его.
— Уж это — не наше дело. Ведь мы не с тем будем выдавать ее, чтобы прямо от венца светлейший ее к себе взял.
— Оно так-то так.
— Ну, значит, нечего на себя чужую заботу и брать. Сегодня что у вас?
— Семейный обед.
— Значит, и Елену с мужем увидим. Я, признаться сказать, не хочу у них быть раньше, чем не получу приглашение.
— Не знаю, пожалует ли Андрей Романович, но Елена будет. А кроме того, назвался на обед к крестнице граф Александр Алексеевич. На вечер думаем пригласить кое-кого из молодежи. Если много соберется, потанцуют.
Наступило молчание. Дарья Сергеевна в своей плюшевой стеганой душегрейке на вате, но уже нарумяненная, с мушками, и причесанная, с напудренными и приподнятыми над головою волосами, подложенными пучками пакли, сидела нахохлившись, избегая встречаться взглядом с сыном и мысленно спрашивала себя: «Как сделать, чтобы все остались ею довольны: и муж, и сын, и дочь Лизанька, и светлейший князь?» Задача была не из легких, особенно если прибавить к этому городские сплетни, страх, чтобы эти сплетни не дошли раньше времени до императрицы, и полнейшее недоверие к виновнице всей суматохи — к глупенькой, бестактной Людмиле.
— А Людмила как себя ведет? — спросил Лев Алексеевич, точно угадывая мысли матери.
— Вот именно про нее-то я и хотела сказать тебе. Пожури ты ее, ради Бога, заставь ее пользу свою понять. Она держит себя невозможно с князем. Когда он к ней подходит, на лице ее выражаются такой страх и отвращение, что надо только дивиться, как ему давно не надоест волочиться за нею. Лизанька уверяет, что в этом я виновата — зачем не журю Людмилу за глупость; но не могу же я, в самом деле, объяснить ей, что она от счастья своего отказывается, отвертываясь от князя, — плаксиво протянула Дарья Сергеевна. — Ведь она может отцу пожаловаться, и тогда я же буду в ответе.
— Но почему у нее такое отвращение к светлейшему? Вы не догадываетесь? Надеюсь, что с Рощиным все кончено и что она забыла про него?
— Не знаю, голубчик. Одно только могу сказать тебе — Рощину и у нас, и у Лизаньки отказано от дома, но Людмила встречается с ним во дворце и на больших балах в посольстве. Вот, например, у английского посла был праздник в августе месяце. Рощин там был, его теперь всюду приглашают, но он держит себя с большим тактом и избегает даже находиться в одной комнате с нами.
— Что это значит, что его даже у посланников стали принимать?
— Он в последнее время очень выдвинулся, его и государыня отличает.
— И вы мне этого до сих пор не сказали! — воскликнул Лев Алексеевич с досадой. — Да за что государыня обратила на него внимание?
— Да, видишь ли, императрица затеяла строить лабиринт в саду, и никто не мог нарисовать ей план. А тут случился наш Андрей Романович, он и скажи, что Рощин — мастер и по рисованию, и по архитектуре и что фантазия у него богатейшая.
— Этот дурак вечно суется, куда его не спрашивают! И Елена тоже дура дурой?
— Не столько она дура, сколько равнодушна к семье и готова скорее подгадить, чем помочь. Я в последнее время совсем мало ее вижу, все боюсь, как бы она в наше дело не вмешалась. Из злобы к Лизаньке она может все расстроить.
— Я слышал, она все болеет, — заметил Лев Алексеевич.
— Не знаю. Отец к ним ездит, но со мной ничего не говорит.
— И что же Рощин?
— Говорят, будто он очень полюбился государыне.
— Ну, как бы он ей ни полюбился и что бы из этого для него ни произошло, а мужем моей сестры ему не быть! Я обид никогда не прощаю.
— Само собой разумеется. Впрочем, Лизанька уверена, что ему долго в фаворе не удержаться: не таковский он, чтобы воспользоваться случаем.
— И я тоже уверен, что он всю жизнь дураком останется, и как вошел во дворец нищим, так нищим и выйдет из него. Но все же за Людмилой надо смотреть в оба и скорее выдать ее замуж. А что бабушка?
— Я и с нею очень редко вижусь. Кроме неприятностей, от нее ничего не дождешься. Раньше она наговаривала на меня вашему отцу и добилась-таки того, что я потеряла его доверие, а теперь восстанавливает против меня Елену с мужем и всех, кто у нее бывает.
— А кто да кто ее теперь из знати навещает?
— Да все те же: Гагарина княгиня, Воронцовы, граф Александр Андреевич. С месяц тому назад цесаревна фруктов ей прислала из павловских оранжерей, а сегодня, наверно, и императрица вспомнит про день ее ангела. Она каждый раз спрашивает Людмилу про здоровье бабушки.
Торопливые шаги по коридору заставили Дымову смолкнуть на полуслове и устремить тревожный взгляд на дверь, у которой кто-то энергично зацарапал.
— Войдите, кто там? — сказал Лев Алексеевич.
— От светлейшего князя посланец в карете приехал с двумя лакеями, — доложил старый дворецкий.
— От князя? — с изумлением повторил Лев Алексеевич, не веря своим ушам.
— Что это значит, Левушка? — выпучив от страха глаза, спросила его мать.
Вместо ответа сын обратился к дворецкому:
— Куда провели вы посланца светлейшего?
— В зал. За ним лакеи внесли что-то такое, не то корзину, в бумагу обернутую, не то…
Его нетерпеливо прервал Лев Алексеевич:
— Доложи посланному от его светлости, что именинница сию минуту сама к нему выйдет.
Дворецкий вышел.
Оставшись с матерью наедине, Лев Алексеевич сказал в восхищении, потирая себе руки:
— А вы еще опасались, что князь перестал за Людмилой волочиться? Этот презент в день ее ангела — прямое опровержение ваших догадок. Пошлите сказать ей, чтобы она торопилась сойти вниз: надо, чтобы она лично передала посланцу князя свою признательность за внимание.
— Сумеет ли она это сделать, Левушка? Застыдится, пожалуй, и ни слова путного не выговорит.
— Неужели же вы думаете, что я оставлю ее с ним одну? — с раздражением возразил Лев Алексеевич. — А при мне она скажет все, что я велю ей сказать! Пошлите только сказать ей, чтобы не прохлаждалась: посланца такой особы нельзя долго заставлять ждать.
С этими словами он поспешно повернулся к двери, но у порога остановился и тревожно произнес:
— Батюшка бы нам только не помешал!
— Не бойся, он собирается ехать на заседание и готовит доклад, никто не посмеет к нему с россказнями сунуться, — поспешила успокоить его Дарья Сергеевна.
Она чувствовала себя совсем другим человеком после разговора с сыном и, сознавая в нем могущественную поддержку, совсем перестала тревожиться за будущее. Будет так, как захочет ее ненаглядный, разумный Левушка, а он плохого для семьи не придумает, она знала это по опыту, с тех пор как он стал проявлять свою волю в доме.