Чего доброго, совсем с ума спятит и вздумает обвенчаться законным браком с дочерью сенатора Дымова! От такого сумасброда все станется, — покачивая головой, говорили знавшие его люди.
В других кружках смотрели на это иначе и со злорадством потирали себе руки, предвкушая крупный скандал, за которым последует, может быть, падение человека, столько лет безраздельно помогавшего монархине управлять государством и до сих пор, невзирая на соперников, пользовавшегося ее неограниченным доверием.
Торжествовали и завистники доброй славы сенатора Дымова, в полной уверенности, что пресловутой стойкости его убеждений не устоять перед соблазном сделаться тестем, хотя бы с левой стороны, могущественного вельможи империи. Судили и рядили о том, как отнесется к этому роману императрица, причем одни уверяли, что ей уже все известно, а другие, ссылаясь тоже на вернейшие источники, утверждали, что она ничего не подозревает. Расходились в мнениях и относительно роли в этой интриге ближайших к Людмиле людей: одни говорили, что изобретательницей всей этой комедии известная своим честолюбием и пронырством Елизавета Панова, всем орудует одна, ни с кем не советуясь и никого не посвящая в тайну своих дерзких замыслов, а другие были уверены, что ей помогают и прочие члены семьи.
Но с появлением на горизонте молодого Дымова все эти недоразумения должны были рассеяться. Как ловкий маэстро, случайно попавший в толпу неопытных и сбитых с толку исполнителей, он в одно мгновение сумел дать надлежащий тон полному противоречий концерту сплетен, догадок, выдумок и суждений о странных отношениях, возникавших между светлейшим князем и его сестрой. С самодовольной наглостью, подводя каждого посетителя и посетительницу к серебряным лебедям с золотой колесницей, наполненной душистыми цветами, Лев Алексеевич с апломбом заявлял, что это — подарок князя Тавриды их дорогой имениннице, так что оставалось только улыбаться и поздравлять.
— Братец-то как торжествует! — говорили гости, спускаясь по лестнице на крыльцо, к которому подъезжали кареты, вызываемые ливрейными лакеями.
— Для того, верно, и прикатил, чтобы не упустить своей доли из золотого дождя, который посыплется на всю семью.
— Вот увидите, что его ко двору приткнут, если не к большому, то к малому.
— Во всяком случае, назад в Турцию не поедет.
— Даже и в таком случае, если князь пожелает его взять с собой?
— Зачем он князю? Вот сестра его — дело другое.
— Неужели вы думаете, что он увезет ее в Турцию?
— Ну, там и без нее много!
— Во всяком случае, Панова не выпустит его из Петербурга, не устроивши, так или иначе, судьбы сестры. Серебряными лебедями с золотой колесницей она не удовольствуется, ей надо что-нибудь посущественнее.
В какое негодование пришла бы хозяйка дома, если б услышала хоть десятую часть того, что говорилось на крыльце теми же самыми гостями, которые несколько минут тому назад осыпали и ее, и детей ее лестными комплиментами! Но, к счастью, догадаться об этом она не могла, как не могла знать и того, что происходило на антресолях у старой княгини, где тоже перебывало немало поздравителей и поздравительниц.
Там, пожалуй, было больше причин хвастаться и гордиться, чем внизу. Императрица прислала Людмиле Николаевне старинную библию в богатом переплете с собственноручною надписью на заглавном листе, а из Гатчинского дворца любимая фрейлина цесаревны привезла письмо с поздравлениями и пожеланиями.
Посетители пробыли у старой княгини недолго, но оставили ее в таком душевном волнении, что Марья Ивановна, привыкшая угадывать чувства своей госпожи по ее взгляду и голосу, с ужасом спрашивала себя, как перенесет ее барыня это тягостное утро. Ей не давали вздохнуть; посетители следовали один за другим, и каждый непременно затрагивал злобу дня, царапал ей сердце намеком на внимание светлейшего князя к ее правнучке.
Со свойственной ей сдержанностью и привычкой скрывать чувства под личиной надменного равнодушия, старая княгиня делала вид, что не понимает смысла этих намеков и отвечала на них с таким тактом, что всех приводила в недоумение своим спокойствием; но ее любопытство было возбуждено до высочайшей степени, и, как только гости уезжали, она обращалась с расспросами к своей Марьюшке, которая только этого и ждала, чтобы поделиться со своей госпожой новостями, волновавшими весь дом.
Таким образом старая княгиня узнала про подарок князя и про то, что этот подарок выставлен напоказ среди зала, а также и про то, что Плавутина, молодого барина, в первый раз явившегося к ним в дом, пригласили остаться обедать и приказали поставить ему прибор рядом с барышней. Все это делалось по распоряжению молодого барина, но ясно, что без разрешения родителей Лев Алексеевич не позволил бы себе так поступать. Узнала также старая княгиня, что братец не спускает взора с сестры Людмилы и, поймав ее в коридоре у лестницы на антресоли, строгим голосом приказал ей вернуться в гостиную и занимать гостей. Доложила также княгине Марьюшка, что Лев Алексеевич допрашивал старого дворецкого про барина Рощина: не видал ли его кто-нибудь из людишек близ дома и вообще не замечали ли с его стороны попытки повидать Людмилу Алексеевну или переслать ей письмо, с тех пор как ему отказано от дома?
— По всему видать, Лексашка успел уже накляузничать и в подозрение насчет вашей милости их ввести; допытывались, кто да кто у нас бывает, и по всему можно догадаться, что на господина Рощина крепко изволит серчать. А барышня-то наша, как голубка раненая, притуманилась; жалости достойно смотреть, как ее всю перевернуло с тех пор, как братец изволил приехать, — распространялась Марья Ивановна. Наконец, ободренная вниманием княгини, она позволила себе спросить, таинственно понижая голос: — А правда, сударыня, будто за них светлейший князь Потемкин сватается?
Но не успели эти слова сорваться с ее языка, как ей пришлось раскаяться в них. У княгини глаза сверкнули от гнева.
— Перестань врать! — отрывисто вымолвила она. — Из пановского дома небылицы эти, верно, выползли?
— Точно так-с, от пановской челяди эти слухи до нас дошли, — ответила Марьюшка, почтительно подтягиваясь. — Молодой барин изволили также спрашивать про господ Светловых.
— Малый не промах, знает, что, идучи на рать, надо всем врагам верный счет подвести, — заметила княгиня, презрительно пожимая плечами, и, кивнув на дверь, приказала своей наперснице посмотреть, кто приехал.
Поспешно кинулась Марьюшка исполнять приказание и через минуту торопливо вернулась с докладом о приезде Надежды Александровны и Василия Карповича Светловых.
— Легки на помине, их-то мне и надо. Проси скорее, и, пока они будут сидеть, никого не принимать! — сказала княгиня. — Да чтобы никто у дверей не подслушивал! — прибавила она, не спуская взгляда, полного нетерпеливого ожидания, с двери, за которой уже слышались шелест шелка, звон шпор и бряцанье сабли.
— Не извольте, сударыня, беспокоиться, — ответила Марьюшка, с приветливой улыбкой растворяя двери перед посетителями.
На эту парочку, даже не зная их, весело было смотреть — так они были молоды, красивы и счастливы. Полнейшая и искреннейшая жизнерадостность одушевляла каждое их движение, звучала в их голосе, светилась в их взгляде, и, к довершению всего, стоило только взглянуть на них, чтобы убедиться, что они без ума влюблены друг в друга. Княгиня недаром прозвала их голубками.
Но сегодня «голубки» были чем-то озабочены и с тревогой переглядывались, как бы подбодряя друг друга к неприятному объяснению.
— А с братцем твоим, с любезным моим Владимиром Александровичем, я уже сегодня виделась, — сообщила княгиня после первых приветствий.
При имени брата личико Надежды Александровны затуманилось.
— Бедный Володенька! — сказала она со вздохом и снова взглянула на мужа.
— А мне он вовсе жалким не показался, молодец молодцом. Ни о чем я, правда, перетолковать с ним не успела, однако он не преминул сообщить мне свою радость, что удостоился одобрения императрицы за свой рисунок, а о прочем просил позволения прийти рассказать в более досужее время.
— Плохи его дела, — сказал Светлов, понуждаемый новым красноречивым взглядом жены, которую разбирало нетерпение скорее приступить к волновавшему ее предмету.
— Чем плохи? Царица его милует, каждый день во дворец его приглашают. Государыня насчет всех построек с ним советуется.
— А про то, что его в Гишпанию усылают, изволили слышать? — спросил Светлов.
— Зачем? — с изумлением спросила княгиня.
— Затем, что он здесь многим мешает, — подхватила Надежда Александровна.
— И раньше как через три года ему оттуда не вернуться, — заметил ее муж.
— А в три-то года мало ли что может случиться! Та девица, по которой он вздыхает, успеет и замуж выйти, и детей народить, — снова не вытерпела вставить молодая женщина.
— И вы мне можете доказать, что это — не враки? — отрывисто спросила старуха, нахмурившись.
— Граф Александр Андреевич приказал ему к себе сегодня явиться, чтобы сообщить ему волю императрицы. Ее величеству угодно иметь при гишпанском дворе дворянина посольства, сведущего в живописи и прочих искусствах, чтобы выписывать через него картины. Сначала выбор пал на молодого Лабинина, но государыню так искусно навели на мысль употребить на это дело Рощина, что она изволила окончательно остановиться на этом прожекте, — сообщил Светлов.
— И, по-твоему, это — подвох его недоброжелателей?
— Без сомнения. Давно уже хлопочут его из столицы выпроводить куда-нибудь подальше; с самого лета интригу под него подводят, ну и воспользовались удобным случаем двух зайцев одним выстрелом убить: государыне подслужиться и нанести удар надеждам врага под видом отличия, за которое ему, бедному, остается только, скрепя сердце, благодарить, — сказала сквозь слезы Надежда Александровна.
— Да, ловкую ловушку подставили братцу клевреты светлейшего! Даже и представить себе нельзя, как ему удастся из нее выпутаться. А мы-то радовались, что государыня внимание свое на него обратила. Вот уж именно не знаешь, где найдешь, где потеряешь, —