Салман потер глаза рукавом.
— Братик.
— В каком отделении?
— Не знаю.
— Чем болеет? Желтухой? Скарлатиной?
— Ничем не болеет! — огрызнулся Салман. — Здоровый! — Тут же себя укоротил: «Не так с ними разговариваешь. Ты им скажи по правде. Ну, не совсем, а похоже». И прорыдал жалобно: — Мы играли. А там порошок. Ядовитый. Братик надышался.
Женщины заахали на все голоса:
— Так что же ты сюда пришел! Здесь инфекционная! Ты на Пастера иди.
— Куда?
— Мы тебя сейчас на троллейбус посадим и скажем кому-нибудь. Остановка как раз возле больницы. У тебя есть деньги на билет?
Табличка на заборе: «Улица Пастера». Проходная. Всё как полагается. Другие тетки с узелками. Салман остерегся сразу нырять в проходную, пристроился к теткам послушать, о чём они толкуют.
Женщины его надежд не обманули. У них как раз беседа шла — «ах! ах! какой ужас!» — про мальчика из седьмой палаты. Там у одной из женщин лежит сын — рыбой отравился. Так вот в ту самую седьмую палату, где теткин сын после промывания желудка вполне поправляется и просил принести котлет, а их не приняли, — так вот туда («Ох, и бестолковая ты!» — молча злился Салман), туда привезли ночью со станции прилично одетого мальчика, видать, что из обеспеченной семьи, а он — вы только представьте себе, мать-бедняжка ещё ничего не знает! — а мальчик был в беспамятстве, имя и адрес неизвестны, — так вот он до сих пор не пришел в сознание, врачи потеряли всякую надежду на спасение.
— Помрет, бедняжка! — Женщины понимающе пригорюнились: — Медицина бессильна.
— Раскаркались! — прикрикнул на них Салман, у некоторых от испуга полетели на землю узелки и банки.
Там Витька — в седьмой палате! Салман рванулся к проходной.
В дверях вырос дяденька в синем халате. Здешний сторож. Почудилось Салману или на самом деле — здешний сторож был похож лицом на его отца.
— Вы бы, гражданочки, шли по домам, — проскрипел недовольно сторож, — нечего тут дожидаться. — А сам глазами крутит, намекает, что кое в чём мог бы помочь.
— Дяденька, пустите меня! — Салман заскулил, как побитая собачонка. — Мне в седьмую палату. Мальчик там отравленный. Вчера со станции привезли.
— А ты ему кто? — спросил сторож без интереса. Злился на Салмана, мешающего другим «подмазать» больничные двери.
— Брат! — Салман немного отступил, глядит сторожу прямо в вороватые глаза. — Я его брат! Родной!
— Интересно! — Сторож затрясся от смеха. — Значит, ты его брат? Очень интересно! — Синий халат, казалось Салману, раздулся, как огромный мяч. — Я, что ли, его не видел! Мальчика! А ты меня обмануть хочешь. Нехорошо, нехорошо! Тоже мне, брат нашелся. Он блондинчик. А ты кто? Ты копченый. Разная у вас нация. Никак не спутаешь. И уходи отсюдова, чтобы я тебя больше не видел! — для острастки сторож топотнул ногами, будто сейчас кинется на Салмана.
Салман весь сжался, но не отступил ни на шаг.
Сторож поглядел на женщин, призывая их в свидетели, и стал словно бы по-доброму уговаривать Салмана:
— Ты лучше не ври. Ты скажи по правде, по совести: какая ты ему родня?
И тотчас женщины за спиной Салмана ласково заговорили:
— Ты скажи правду. Он тебя пропустит. Ты же к товарищу пришел, да?
Салман, как волчонок, оскалил зубы, завертелся на месте.
— Брат! Мой родной брат! — орал он. Правду орал. Почему не понимают?!
— Ишь какой вредный, — говорил женщинам сторож, а они поддакивали, подлизывались к нему: может, пустит или передачу примет. — И крутится тут, и крутится. А отвернешься, сворует — мне отвечать.
— Что за крик? — Из проходной показался дяденька с раздутым портфелем.
Тотчас к нему подлетела одна из женщин!
— Здравствуйте, доктор! Как там мой Коленька?
— У вашего Коленьки всё в порядке. И пожалуйста, не носите ему еды, — строго сказал доктор. — Вы нам чуть всё лечение не пустили насмарку. Ему нельзя…
— Дяденька! — Салман оттолкнул женщину, схватил доктора за рукав драпового пальто. — Дяденька, у вас там мальчик со станции! Вы его вылечите?
— Это что за явление? — спросил доктор у сторожа.
— Да вот крутится у проходной и врет, будто мальчик отравленный ему родной брат. Так я ему и поверил. Нация совсем другая.
— Нация другая? — Доктор внимательно посмотрел на Салмана. Подумал, покачал головой, оглянулся на злого сторожа и опять на Салмана — смотрел долго, пристально.
Салман вытерпел — не отвел глаза.
— Почему так уж, сразу, и не верить? — засомневался доктор. — Так ты говоришь, твой родной брат? — Он спросил Салмана всерьез, без подкавыки.
Вот когда пригодились ему знания, которых он набрался в приемнике, от опытных людей.
— Папка нас бросил, мамка замуж вышла, — горестно зачастил Салман, — мы к бабушке ехали, она нас давно зовет, а мать не пускала…
— Вместе ехали? Это хорошо. Что ж, пойдем к брату. — Он взял Салмана за плечо, подтолкнул впереди себя в проходную. — Плохо, парень, твоему брату. Надо бы мать телеграммой вызвать. — Доктор повел Салмана через залитый асфальтом двор, по-прежнему держа руку на его плече. — Если мать не хочешь вызывать, давай сообщим бабушке. Адрес-то ты помнишь, куда ехал.
— Помню, — сквозь зубы сказал Салман.
Доктор привел его в больничную раздевалку, переоделся в белый халат и Салману велел надеть. Салману халат доставал до ботинок, мешал идти, но Салман подхватил обе полы и вприбежку поспевал за доктором по больничному коридору. Сейчас он увидит Витьку, а потом пускай выкидывают отсюда пинком в зад.
В тесной белой комнатушке на белой тумбочке стоял белый телефон. Доктор присел на белый табурет и достал из кармана халата карандаш.
— Говори адрес бабушки. Сейчас пошлем ей телеграмму.
«Хитрый какой! — подумал Салман. — Так я тебе и скажу адрес». Опустил глаза в пол и буркнул:
— Брата вылечите — он скажет. А мне говорить нельзя, — и помотал головой.
Доктор удивленно похмыкал:
— Однако… Я не ожидал, что ты начнешь с ультиматума.
Салман не понял, про что говорит доктор, и промолчал.
— Так это ты сегодня утек из приемника? — спросил доктор, смеясь.
Салман с тоской покосился на белую дверь, на ключ, торчащий из замка. «Все знает, заманил». И быстро начал прикидывать: «Выбегу — и по коридору. Мне бы только добежать до седьмой палаты…»
Доктор угадал его мысли. Встал, повернул ключ, вынул и положил в карман.
— Если не возражаешь, я позвоню в приемник. Скажу им, пускай не волнуются, ты у нас.
Салман насторожил уши и внимательно слушал, что наговаривают из приемника:
— Вы этот народ не знаете, а мы знаем. Всё он врет, нет у него брата. Мы пересмотрели все сообщения, братьев никто не разыскивает. Вы этих бегунов не знаете. Все говорят, что папка бросил, мамка замуж вышла. Почти поголовно. И все едут к добрым бабушкам. Есть у нас один, который бегает к отцу-адмиралу, но он, поверьте, исключение. Кстати, он тоже врет. Только что приехала мать и сообщила, что насчет адмирала абсолютная выдумка.
Салман перекривился немного, услышав, что за беленьким уже приехала мать. И отец никакой не адмирал. Зачем беленький врал? Непонятно. Отец есть отец. У Салмана отец вор, но всё равно Салман не мог бы себе придумать другого. Пускай какой достался, такой и будет.
— Я за него отвечаю! — сердито кричал доктор в телефонную трубку. — Да! Никуда он от своего брата не убежит… Адрес? Нет, адреса я у него ещё не спрашивал. — Доктор подмигнул Салману: видишь, мол, вру из-за тебя. — Как зовут? — Доктор прикрыл ладонью низ телефонной трубки. — Слушай, как же все-таки тебя называть?
— Сашка, — выдавил Салман.
— Его зовут Сашей, — сказал доктор в телефон. — Он мне сейчас очень нужен… С тем, с другим? Плохо пока. Его фамилия? — Он опять прикрыл трубку ладонью. — Фамилию брата скажешь?
— Вылечите — он скажет! — уперся Салман.
Теперь он был уверен, что рассчитал наверняка. Витьку в больнице должны вылечить. Иначе они никогда не узнают, кто он и откуда. Витька выздоровеет — сам всё про себя расскажет. Ему чего бояться! А Салмана хоть бей, хоть пытай — он будет молчать. Витькин отец полковник, командир части. Его адрес вовсе никому не положено знать, его фамилию нельзя никому открывать. Салманово дело молчать — и точка. Витьку пускай правильно лечат, Витька им скажет. Люди разберутся: Витька ничего плохого не сделал. Мазитов сделал, фамилия теперь испорченная, можно сказать, если случится после одному влипнуть, а сейчас он с Витькой как брат с братом — не Мазитов, неизвестно кто. Сашкой зовут — на том и хватит.
Доктор совсем поссорился с начальником приемника, бросил трубку, отпер дверь и повел Салмана по коридору. Вот она, цифра семь на дверях палаты.
Витька лежал за непрозрачной стеклянной перегородкой. Лицо на подушке далекое-далекое и какое-то синее. Салман рванулся потрогать — теплое или нет? Доктор его схватил поперек груди и оттащил.
— Тихо, а то выгоню!
Салман встал к ногам Витьки, обеими руками впаялся в спинку кровати. Теперь он никуда отсюда не уйдет!
Его не гнали. Даже табурет под колени двинули: сиди. Он сел и не отрываясь смотрел, что врачи и медицинские сестры творят над Витькой. По стеклянным трубочкам текла какая-то жидкость, в Витькину синюю руку втыкали длинную иглу, стеклянный пузырек наполнялся кровью, другой пузырек мелел. Салман ничего не понимал и глядел, глядел, глядел…
За окном стемнело, в палате зажгли свет, потом свет погас, затеплилась слабая лампочка возле Витькиной кровати. Салман сидел и смотрел. Вся больница уже спала. Последний раз зашла медсестра, сделала укол и сказала Салману:
— Я лягу в коридоре на диване. Ты разбуди, если что…
Он кивнул.
— Ты скорей поправляйся, — сказал он Витьке, когда они остались вдвоем. — В степь пойдем, суслика поймаем. Ладно?
Витька не отзывался, лежал недвижно.
Ночью Салман вышел в коридор, разбудил медсестру.
— Ты что? — Она вскочила.
— Адрес пиши! Матери телеграмму! — решительно произнес Салман.