[5] и Уильяма Батлера Йейтса[6] или что-нибудь не менее занудное. Но вместо этого он отпустил нас из класса на целый урок раньше с «простым» заданием:
— Я хочу, чтобы вы написали стихотворение об упомянутом вами страхе, не называя его, однако, и опять же, не подписывая свои сочинения.
— А как же вы сможете оценить их, если мы не укажем наши имена? — спросил Филип. Кто бы сомневался.
— Если вы сдадите хоть что-то, то получите, безусловно, удовлетворительные оценки.
Учитывая то, что я читала о нем, мне не хватило смелости спросить, что именно он подразумевает под удовлетворительными оценками.
— А можно использовать синонимы? — спросила Джорджина.
— Не знаю, — ответил Даллас, — а вы как считаете?
Она хихикнула, на сей раз кокетливо.
Джорджина не понимает, какая она симпатичная, несмотря на то что я постоянно говорила ей об этом. И, по-моему, все из-за ненавистной ей рыжей шевелюры. К счастью, она не только умело флиртовала, но и знала все обо всех.
Однажды, в разгар одного неудачного дня, после трех лет нашего соседства по комнате, за которые мы стали лучшими подругами, нас пытались расселить по разным комнатам. Но она так мастерски строила глазки мрачному мистеру Лэндри, что в итоге он согласился переселить Лолу Макджордж из моей комнаты в ту комнату, куда предполагалось поселить Джорджину: с Джулис Нортон. Я не видела в этом ничего плохого, поскольку они обе были неврастеничками. Однако я отвлеклась…
— А насколько длинное надо написать стихотворение? — спросила Мэг Арчер.
— Уж это на ваше усмотрение, — ответил Даллас. — Только избегайте употребления таких слов, как «страх», «ужас», «пугающий» и любых их сочетаний.
Пустяковое задание, верно?
Нет нужды говорить, что к тому времени я уже закончила курсы латыни, физики и общей истории. Теперь мне предстояло лишь придумать нечто не слишком пугающее для стихотворения, не упоминая, естественно, слово «поэзия».
Занятие прошло как в тумане, поскольку Даллас пространно рассуждал об «укоренившихся тенденциях буквального общения» и о том, что поэзия требует иного подхода.
— …вы должны научиться подавлять стремление к буквальной определенности и позволить стихотворным образам и строкам свободно крутиться в вашей голове. Иначе вы погубите себя, лишив важной возможности понимания поэтического восприятия смысла человеческого бытия…
Джулис Нортон, вечно записывавшая каждое слово учителей, как раз закончила строчить: «Поэзия равносильна высшей правде, выраженной без буквальной прямолинейности», — когда Даллас попросил сдать домашние задания. Он перемешал наши работы, потом наугад раздал их обратно и предложил по очереди зачитать то, что попало на наши парты.
Начали с Томми Харкинса. Он прочитал:
Из праха в прах, как говорится,
Но никогда такого не случится
Со мной.
— О, но таков предрешенный конец, — заметил Даллас в ответ автору. — Ведь всем нам когда-то суждено умереть, поэтому, возможно, стоит подумать о том, чтобы заменить клише глухим стоном. Во имя ваших наследников.
Далее читала Джорджина:
Затрепетала бабочка в душе,
Пустеет радость в жизни чаше.
В той пустоте начало наше…
— Кто понял, о чем здесь говорится? — спросил Даллас.
— Об американских горках, — одновременно откликнулись три голоса.
— На самом деле я прочитала то, что сама написала, — пробурчала Джорджина.
— Рифмованные стихи мы впитали едва ли не с молоком матери, — заметил Даллас.
Джорджина выглядела удрученной.
— Хотя в данном случае, учитывая заданную тему, такая форма отчасти уместна. Подчеркиваю: отчасти.
Следующим встал Коннор Коттон. Он прочистил свое вечно простуженное горло и начал произносить слова, которые я пыталась сочинять почти целую ночь.
Мои мысли рождаются?
Исполненные плоти,
Свободные от боли
Великого безмолвия.
Класс молчал.
— А что вы, ребята, думаете об этом стихотворении?
Слава богу, прозвенел звонок.
По мнению Джорджины, поэтический семинар будет круче любого другого курса английской литературы из тех, что она посещала, а Даллас Уокер похож на «красавчика, типа повзрослевшего Курта Кобейна, местами смешанного с Эдди Веддером[7]».
Кейт Хилл уже бросила семинар. Ей не понравилось, что «уроки Далласа не похожи на нормальное преподавание поэзии», но, я уверена, на самом деле она побоялась, что не получит высший балл, необходимый для поступления в престижный вуз Лиги плюща.
Йен, разумеется, не посещал этот курс, но Даллас, по-видимому, решил поддержать традицию, в соответствии с которой приглашенный писатель становился формальным капитаном одной из спортивных команд. Его не привлек ни один из видов обычных спортивных игр Гленлейка, поэтому он начал «тренировать» первый бильярдный клуб в нашей школе.
По-моему, это довольно круто в своеобразном, антиспортивном смысле.
Учитывая, что дома у Йена на цокольном этаже устроена бильярдная, где он начал играть с отцом, как только смог удержать кий, он явно не собирался пропустить сегодня вечером первое занятие.
— Этот парень определенно напыщенный мажор, как я и предсказывал, — сказал он впоследствии, — но шары гоняет мастерски.
Сегодня мы потратили целый урок на сравнение наших трактовок популярных песен с фактическим значением, вложенным в них авторами текстов.
Забавные факты, представленные нам Далласом Уокером, нашим учителем поэзии:
1. Песня Боба Марли[8] «Я застрелил шерифа» родилась вовсе не песней протеста, поскольку на написание этого текста его вдохновили ссоры со своей девушкой из-за противозачаточных средств. Тот шериф был врачом, прописавшим ей таблетки.
2. В «Лето 69-го» Брайану Адамсу[9] было десять лет. Его ностальгия была вызвана не годом, а его пристрастием к определенной сексуальной позиции!
3. Едва Даллас начал произносить «Люси в небе с…», как полкласса закричали: «ЛСД!»[10] Но на самом деле вдохновение для сочинения этой песни Джон Леннон[11] почерпнул из рисунка своего четырехлетнего сына Джулиана, изобразившего свою одноклассницу…
Перед самым звонком мы получили задание: выбрать песню по своему усмотрению, дать свое понимание текста, а потом исследовать историю ее создания и выяснить истинное значение.
— Это может быть сногсшибательно, — заметил Даллас, пока мы запихивали наши тетради в рюкзаки, — даже для нашего сопротивляющегося местного поэта, госпожи Блум.
— Энди, — вырвалось у меня, — госпожа Блум моя…
Я не смогла закончить этого предложения. Тема мамы оставалась для меня под полнейшим запретом. Я дождалась, когда последние ребята выскочили из класса.
— Почему вы думаете, что именно я писала о поэзии? — спросила я, когда мы остались вдвоем.
— Я не думаю. Я знаю.
— Откуда?
— Оттуда же, откуда знаю, что Кристал Томас написала о…
— О страхе выделиться из толпы? Это лишь отчасти связано с психикой. Я имею в виду, что она — одна из немногочисленных афроамериканцев в нашей школе.
— Вполне логично, — согласился Даллас, — но стихи о змеях наверняка написала Кейт Хилл.
— Потому что…
— Это слишком отстойно, и мы с ней оба поняли, что ей не удастся добиться успеха на семинаре.
— Да, она бросила, потому что ей нужны все пятерки в аттестате для колледжа. Но ходят слухи, что у вас получить высший балл почти невозможно.
— Ей, во всяком случае.
— А кто написал классные стихи о призраках?
— Изначально? По большому счету Сильвия Плат[12].
— То есть это было подражание, плагиат?
— Такие ловкачи встречаются в каждом классе, — заметил Даллас, — хотя я пока не вычислил, кто она.
— Тогда откуда вы знаете, что это она?
— Плагиаторы выбирают созвучные их натуре первоисточники. Если им хватает ума.
Я привыкла ожидать особой оригинальности от писателей на наших факультативах, но Даллас оставил их далеко позади.
— Вы всё еще не сказали, почему решили, что именно я боюсь поэзии.
— По логике, вы единственная из класса не могли бы написать этого.
— Почему же?
— Потому что вы — любимица на кафедре английского языка.
Я почувствовала, как у меня загорелись уши.
— Именно поэтому я намеревался выявить все ваши способности.
— Но передумали?
— Я ничего не имею против здорового бунтарства, — возразил Даллас, — особенно когда оно подкрепляется талантливой работой.
Талантливая работа…
Я невольно заметила, какие у него изумрудные глаза… идеальное клише для зеленого цвета.
— Стихи пугают меня.
— Все мы чего-то боимся.
— А чего боитесь вы? — вдруг решилась спросить я.
— Будущего, — улыбнувшись, ответил он.
Глава 3
«У папы похмелье, а мама злится, но старается не показывать этого, — подумала Кэссиди, сидя напротив родителей за столом в обеденном зале. — А может, и у мамы тоже похмелье».
Они, все втроем, словно стремясь оттянуть трапезу, медленно прошествовали по ряду шведских столов и застряли возле стойки с омлетами, пытаясь высмотреть относительно тихий уголок в этом большом шумном зале. Первая волна едоков — жадные до всего первогодки и их родители — уже закончила поздний завтрак, поэтому толкаться локтями не пришлось.