Chere – это каджунское слово, способ выражения нежности. Как, например, «дорогая», «возлюбленная», «Печенька». Никто не называет меня «chere» в Арканзасе. Только в Ла-Кашетте, и обычно это вызывает у меня улыбку.
Но не сегодня вечером.
– Спасибо, – лепечу я. Мое сердце бьется со скоростью девяносто миль в час. Я смотрю на дощатую дорожку и вижу там след из ила и липкой грязи, выделяющийся на фоне свежей белой краски. Это место, где досок касалась змея.
Когда я снова поднимаю взгляд, Кейс уже исчез в темноте. Бесшумно, как и появился.
Я снова сажусь на ступеньках парадного крыльца. Меня трясет, и не хочется, чтобы Лапочка заметила это.
Вдалеке, на пристани, я вижу мелькнувшую рыжую голову. Похоже, Кейс не ушел далеко. Теперь я скорее зла, чем испугана. Что дает ему право рыскать вокруг и подкрадываться, пугая меня до смерти? Это – отвратиттельный поступок.
– Я знаю, что ты там! – кричу я. Хорошо освещенные ступени крыльца придают мне смелости. – Ты что, собираешься торчать здесь всю ночь?
Мне не отвечают, но кто-то выходит из тени на свет.
Темно-рыжие волосы, но это не Кейс.
Это Ринн, младшая сестра Кейса.
Ринн всего девять лет, тощая и пучеглазая, постоянно испуганная, словно жизнь застигла ее врасплох.
– Comment ça va, Грей? – произносит она. «Как де-ла?» – вопрос, который не требует ответа. Ринн машет мне рукой. Я киваю в ответ, и она спешит подойти ко мне и сесть рядом на ступеньках. Словно я пригласила ее на чай.
Ринн босая, на ней джинсовые шорты и старая, потрепанная камуфляжная футболка, вероятно, перешедшая ей по наследству от одного из братьев. Волосы рассыпаются по плечам и ниспадают на спину.
– Я ловила светлячков, – сообщает она и показывает на светящуюся банку из-под джема.
– Осторожнее бегай тут босиком, – предостерегаю я. – Кейс только что убил щитомордника у нас за домом.
Ринн улыбается:
– Кейс ушел с папой. Они охотятся на лягушек вместе с Ронни и Одином на пруду Лэпман. Вернутся только утром.
Страх, который я испытала в сарае, опять пронзает меня, и по рукам бегут мурашки.
Талант Кейса – билокация – пособность физически пребывать в двух местах одновременно. Об этом говорили древние греки. И многие католические святые, предположительно, тоже обладали такой способностью.
Здесь, в Ла-Кашетте, все знают, какой у Кейса талант. Мол, его grand-père – то есть дедушка – обладал тем же самым даром. Элора уверяла, что убедилась в этом сама. Якобы она точно знала, что Кейс находился дома и спал, но, когда она выбиралась с поздней вечеринки в Кинтере, всегда с каким-нибудь мальчиком, сразу же появлялся Кейс. Ждал ее на подъездной дорожке, злой как черт и весьма осязаемый.
Этого достаточно, чтобы вызвать у меня головокружение.
– Грей! – Голос у Ринн тоненький и печальный.
– Что?
– Ты скучаешь по Элоре?
– Разумеется. Я ужасно по ней скучаю.
– И я тоже. – Слова вылетают из нее торопливо, словно она только и ждала разрешения с кем-нибудь поговорить.
Ринн – единственная сестра в доме, наполненным мальчишками. Она была тенью Элоры с тех пор, как научилась ходить. Девушка хорошо относилась к Ринн, всегда обращала на нее внимание: заплетала ей волосы, играла с ней в разные выдуманные игры, когда больше никто не хотел. У Ринн было богатое воображение, и она постоянно что-нибудь придумывала, то драконов, то колдунов, то принцесс.
– Хочешь узнать один секрет? – спрашивает она.
Ринн наклоняется к моему уху, от нее пахнет виноградной газировкой. Я ощущаю на щеке ее дыхание, а длинные рыжие волосы щекочут мне плечо.
– Все хотят знать, что с ней случилось. – Что-то меняется в голосе Ринн, и он уже звучит не печально, а испуганно. Слова она произносит тихо, немного заикаясь. – Но на самом деле никто не хочет.
Нижняя губа Ринн дрожит, и она прикусывает ее своими кривоватыми зубами. Девчонка жует ее так яростно, я боюсь, что она прокусит до крови. Я обнимаю Ринн и чувствую, как трясется ее худенькое тело.
Ринн не просто боится, она напугана до смерти.
Издали, от дома Евы доносится звон китайских колокольчиков. Громче, чем обычно. Непрерывно и настойчиво.
– У тебя есть догадка, Ринн? – спрашиваю я. – О том, что могло случиться с Элорой?
Она смотрит на меня и кивает:
– Только это не догадка. Я ждала сто один день, поэтому теперь могу открыть секрет. – Что-то мелькает глубоко в моем сознании. Фрагмент какой-то легенды, которую я почти забыла.
– Что произошло с Элорой?
Ринн утыкается лицом мне в плечо.
– Он до нее добрался, Грей.
– Кто?
– Ругару[15].
Тогда я вспоминаю эту легенду. Ругару – каджунский оборотень. Мы, маленькие дурачки, раньше пугали друг друга историями о рычащем волкоподобном существе, которое рыщет по туманным болотам в поисках добычи. Харт любил рассказывать нам, что, если ночью в полнолуние мы оставим наши окна открытыми, ругару, крадучись, заползет в них и разорвет нас на куски прямо в собственных кроватях, потом сожрет с костями и потрохами. А утром после нас найдут лишь пропитанные кровью простыни.
– Это все понарошку, Ринн, – заверяю я. – Никакого ругару не существует. Обычная выдумка.
– Это не выдумка, – возражает она. – Это правда. Умереть мне на этом месте.
– Ринн…
– Ты должна мне поверить, я это видела, Грей. Видела это в ту ночь. – Она хватает меня за руку, и ее острые маленькие ногти впиваются в мою кожу. – Я видела это своими глазами.
– Что именно? – интересуюсь я. В свете фонаря лицо Ринн выглядит смертельно бледным.
Ее теплые губы шепчут мне ответ в самое ухо:
– Я видела, как ругару убил Элору.
Зубы. Ничего, кроме зубов. Зубы, прокусывающие кожу. Затем – мышцу. Потом – кость.
7
Местные жители знают эту историю, если тебе так не повезло, что ты увидел ругару, то должен держать это в тайне сто один день. Если нарушишь правило – сам станешь этим чудовищем. В общем, Ринн отсчитывала дни.
Сто один день со времени исчезновения Элоры.
Сто один день с того момента, как Ринн видела это, или думает, что видела. Если это не ее фантазии.
Я прогоняю видение и объясняю Ринн, что это неправда, что ругару не существует. Те истории не более реальны, чем ее сказки о единорогах и феях. Она смотрит на меня так, словно я ее предала, и молчит. Просто забирает банку со светлячками и направляется в сторону своего дома, шагая босиком по высокой болотной траве. Безмолвная, как привидение.
Семья Кейса и Ринн не живет на дощатом настиле, их дом стоит на узкой полоске суши ближе к протоке Лайл. Их мать Офелия – лучшая повариха по меньшей мере на сотню миль вокруг. Они чистокровные каджуны.
Во мне нет ни капли каджунской крови, но мне всегда нравилось ужинать с Кейсом и его семьей. Этуфе[16] и джамбалайя[17]. Булочки домашнего приготовления. Гигантские чугунные котлы булькающего гумбо[18], которых хватит, чтобы дважды накормить каждого в Ла-Кашетте. Набив животы, мы все выходили на парадное крыльцо, их отец играл на скрипке или гармошке, а мальчики пели. Даже Кейс.
Joie de vivre.
Радость жизни.
Вкусная еда и красивая музыка. Хорошие времена. Приятные люди.
Я чувствую стыд оттого, что испугалась Кейса. Харт не прав насчет него. Ведь Кейс – один из нас, один из Летних Детей.
Войдя в дом, я вытаскиваю из кармана сложенный рисунок Серы и засовываю его на дно выдвижного ящика с нижним бельем. Конечно, это примитивный тайник, но я слишком устала, чтобы искать какой-то другой. Меня едва хватает на то, чтобы почистить зубы и натянуть чистую футболку, а потом я заползаю под одеяло.
Моя первая ночь дома.
Лапочка опять приходит посидеть на краешке моей кровати, она чешет мне спинку и мурлычет песню. Это наш ритуал с момента моего рождения.
– Спокойной ночи. Спи крепко, не позволяй москитам кусаться, – произносит она. – Люблю тебя, Сахарная Пчелка.
– А я – тебя, – отвечаю я, и Лапочка целует меня в лоб, а потом гасит свет и поднимается к себе в спальню, закрыв за собой дверь.
Но сон играет со мной в прятки, как это делала Элора. Как бы сильно я ни старалась, не могу уснуть. Вероятно, это китайские колокольчики Евы не дают мне покоя, я слышу, как они снаружи звенят в темноте.
Не думаю, что дело только в этом.
Наверное, тому виной постоянная боль из-за отсутствия Элоры. Воспоминания о долгих летних ночах, проведенных на ее заднем дворе, мы загадывали желания, когда падали звезды. О пении под радио в кухне Лапочки, когда мы готовили домашнее мороженое.
Или это бесконечные вопросы не дают мне забыться сном?
Я продолжаю размышлять о том пропавшем сундуке. И о рисунке Сандра. О незнакомце без лица.
Когда время приближается к двум часам ночи, я выбираюсь из-под одеяла. Сахарок ковыляет мне навстречу, проверить, кто это ходит, но, понимая, что это я, отправляется обратно спать. Затем я медленно и аккуратно открываю парадную дверь, чтобы маленький колокольчик не звякнул, и выскальзываю на крыльцо.
Как только мои ступни касаются росы, осевшей на окрашенных досках, я понимаю, что забыла обуться. Тут же вспоминаю о том щитоморднике, которого сегодня вечером убил Кейс.
Смотри, куда ступаешь, chere.
Я проверяю ступеньки прежде, чем сажусь на них, и смотрю в сторону воды.
Никто не назвал бы низовье Миссисипи красивым, но ночью оно выглядит привлекательнее, чем при ярком дневном свете. Течение реки всегда меня успокаивало. Однако сегодня ночью мне ее плохо видно, потому что над водой нависает плотный и густой туман.
Тишину ночи снова оживляют звуки ветряных колокольчиков. Я перевожу взгляд на соседний дом и замечаю, что теперь там два комплекта, они висят рядом с окном Евы. Не понимаю, как она засыпает при этом звоне.