Отпуск мне дали без проблем. Да и как иначе, если работаешь в отделе кадров того самого комбината, которым руководит отец. На следующий день я села на скорый поезд до Сызрани, откуда заказанное такси должно было отвезти меня в Хвалынск. Сутки с половиной в пути – и вот уже водитель выгрузил мой чемодан у хорошо знакомой калитки.
Мне нравилось приезжать к бабушке вечером, когда окна призывно светились, обещая тепло, уют и, разумеется, пирожки с яблоками и ревенем – мои самые любимые. Сейчас дом стоял темный, заброшенный. По спине побежали мурашки.
- Глупости какие! – сказала я вслух и сама испугалась своего голоса.
Встряхнула головой, достала из сумки ключи, открыла, подсвечивая телефоном, тяжелый висячий замок. Прошла по дорожке, поднялась на скрипучее крылечко из трех ступенек. Открыв еще один замок, втащила чемодан в сени. Раньше там круглый год пахло яблоками, сейчас – чем-то неприятным, затхлым. Пять месяцев после похорон сюда никто не заходил.
- Ну здравствуй, дом, - сказала я, медля на пороге и не решаясь пройти дальше.
2.
Дом, хозяин которого умер, всегда кажется осиротевшим. А если там к тому же долгое время никого не было, он становится пугающим, похожим на жилище призраков.
Вдохнув поглубже, я нашарила на стене металлический короб, щелкнула рычажком автомата и включила свет. Призраки если и были, попрятались по темным углам. Крутая деревянная лесенка вела из сеней на чердак, выкрашенная суриком дверь – в большую комнату, которую бабушка называла залой. Отапливаемая печкой, она совмещала функции гостиной и кухни. Кроме нее, в доме были еще две спальни, или «горнички»: теплая, которую тоже согревала через стену печка, и холодная, где я спала летом. Сейчас и в холодной, и во всем доме было, мягко говоря, нежарко. Топить печь не хотелось, и я вспомнила, что у бабушки был электрический обогреватель.
Когда в зале стало более-менее тепло, я сняла куртку, включила чайник, разогрела в микроволновке купленную на вокзале пиццу. Для начала предстояло наметить план действий. Пытаясь прожевать резиновое тесто, первым пунктом я мысленно записала нотариуса, который составлял бабушкино завещание, потом риэлтора. Конечно, оформлять дом на себя и продавать его я пока еще не могла, должно было пройти полгода с момента бабушкиной смерти, но терять время зря не хотелось.
Часы показывали всего половину одиннадцатого, к тому же в Саратовской области было на час больше, чем в Питере, но я так устала с дороги, что решила лечь пораньше. У печки стояла оттоманка - древняя лежанка вроде тахты с двумя валиками. Сев на нее, я убедилась, что пружины выпирают самым чудовищным образом. В холодной спать было все равно что на улице, поэтому вариант оставался только один: прихватить обогреватель и устроиться на бабушкиной кровати.
Застелив ее чистым ветхим бельем, пахнущим донником, я остановилась перед трехстворчатым зеркалом. Сразу три Ланы смотрели на меня из трельяжа. Несмотря на бабушкины запреты, в детстве я проводила перед ним немало времени, разглядывая свои отражения. Представляла, что это мои сестры-близнецы, живущие в зеркальном мире. Они приходили поболтать со мной, но, к сожалению, я не могла услышать ни слова. А если сдвигала боковые створки ближе друг к другу, получался бесконечный коридор, вглядываться в который можно было так же бесконечно.
- Откуда оно взялось? – спрашивала я, гладя резьбу подзеркальника. – Ему, наверно, очень много лет?
- Больше ста, - отвечала бабушка. – Говорили, что его привез из Италии для своей жены купец Красильников. Был он уже пожилой вдовец и женился снова на молоденькой девушке, красавице. Любил ее безумно, а она грустила. Считала его стариком. А может, печалилась по кому-то другому. Он делал ей дорогие подарки, а ее ничего не радовало. И вот Красильников привез это зеркало. Она не отходила от него целыми днями, все смотрела на себя, смотрела… А потом исчезла. Искали долго, но ни единого следочка не нашли. Решили, что поднялась на высокий берег и утопилась. Но кто-то пустил слух, что ушла в зеркало.
- А как оно попало к нам?
- Красильников-то после недолго прожил. Тосковал сильно. Взял ружье и застрелился ночью. А сын его взрослый все вещи распродал. Мой дед для бабушки этот трельяж и купил. Так он и стоит здесь с тех пор. Все это, конечно, глупости – про купчиху, которая в зеркало ушла, но все равно, Ланочка, не стоит перед ним долго сидеть. Всякое может привидеться.
Я обожала эту историю, которую готова была слушать снова и снова, как страшную сказку. Тайком, когда бабушка уходила на рынок или к соседкам, садилась перед зеркалом в неудобное скользкое кресло и представляла себя купчихой Красильниковой – молодой, прекрасной и несчастной.
Все это так живо вспомнилось сейчас, когда я раздевалась, поглядывая искоса на свои отражения. Зеркало было, что называется, friendly – дружелюбное. Едва заметного нежно-розоватого оттенка, оно смягчало тона, делая кожу гладкой и молодой. И что самое удивительное – года не испортили его. Обычно амальгама со временем начинает шелушиться и осыпаться, но только не у этого.
Натянув огромную бабушкину ночнушку – теплую, фланелевую, - я выключила свет и нырнула под одеяло. Сон пришел тут же, более чем странный.
Мне снилось, что я… не сплю. Лежу в постели в бабушкиной рубашке и никак не могу уснуть. Встаю, включаю свет и сажусь перед зеркалом. Только это не я, а купчиха Красильникова. Имени ее я не знала, но почему-то звала Ниной. И вот я-Нина смотрю в бесконечный коридор отражений и вдруг вижу там мужчину. Очень-очень далеко, смутным силуэтом. Знаю только, что он смотрит на меня и зовет к себе. Хотя не вижу лица и не слышу голоса. Невольно наклоняюсь к мерцающей глади, все ниже и ниже…
Вздрогнув, я проснулась. В постели, под одеялом. Яркое солнце заглядывало в окно, и в его лучах искрами поблескивали пылинки.
Приснится же такое!
Доев на завтрак холодную пиццу, я сделала себе еще одну пометку: зайти в магазин и купить продуктов. В кухонных шкафах был небольшой запас чая, сахара и круп, но все остальное мы с мамой после похорон выбросили. День выдался ясным и теплым, а все проблемы решились легко и быстро. Прогулявшись по знакомым улицам, я спустилась к Волге, побродила у воды, любуясь просторами. Вечером приготовила ужин, посмотрела по телевизору комедию и легла спать.
На этот раз сон действительно где-то заблудился. Я крутилась с боку на бок, переворачивала подушку холодной стороной вверх, пыталась считать овец и планировать кругосветное путешествие – ничего не помогало. Что заставило меня встать, включить свет и подойти к зеркалу? Кто бы знал…
3.
Очнулась я от прикосновения к руке. Кто-то держал меня за запястье, там, где считают пульс. Веки никак не желали подниматься, будто весили по тонне. Голова раскалывалась от боли, в груди давило, все тело кололи сотни ледяных игл. Мужской голос сказал несколько слов, и я все же открыла глаза.
Потолок надо мной был такой же – ребристо-сводчатый, но комната явно другая. Даже не комната, а большой зал. Я лежала на кровати под легким одеялом, в маленьком закутке, отгороженном от остального пространства двумя зелеными ширмами. Рядом сидел на стуле румяный толстяк лет сорока в черном шелковом балахоне. Его празднично сверкающую лысину обрамляли пушистые светлые кудряшки.
Заметив, что я пришла в себя, он радостно заулыбался, погладил по плечу и сказал еще что-то. У меня не было сил даже покачать головой в знак того, что не понимаю, только и смогла что состроить страдальческую гримасу. Мужчина встал и наполнил бокал из стоящего на столике кувшина. И кувшин, и бокал были точно такими же, как и те, в комнате у братьев.
Что, еще раз?! Повторить? Чтобы уж наверняка?
- Нет! – я хотела крикнуть, но из горла вырвался лишь свистящий сип.
Он сдвинул брови, замотал головой и сделал еще несколько жестов, которые, видимо, должны были убедить меня в том, что он желает добра и снадобье пойдет мне на пользу. Впрочем, я все равно не смогла бы сопротивляться. Приподняв мою голову, толстяк – я предположила, что это лекарь или какой-нибудь маг-целитель, - поднес бокал к моим губам и держал, пока я не выпила все, глоток за глотком.
Вкус пойла оказался странным и довольно мерзким. Как будто в крепкий сладкий чай сыпанули ложку соли. Меня замутило, но не прошло и минуты, как головная боль начала ослабевать, а ледяные иглы стали колоть не так остро.
Кто-то подошел к ширмам и остановился, не решаясь заглянуть. Лекарь встал со стула и выглянул в щель между ними. Когда он обращался ко мне, голос его звучал мягко и дружелюбно, с сочувствием, но сейчас налился металлом и ядом. Тот, кто стоял снаружи, виновато оправдывался, и я по интонациям и тембру узнала одного из братьев – стриженого. Видимо, пришел справиться, что со мной.
Любопытно, когда я только увидела их обоих, подумала мельком, что они довольно интересные, каждый по-своему. Несмотря на ситуацию. Наверно, это нормально для людей фертильного возраста - давать мгновенную оценку всякому представителю противоположного пола: да или нет. Даже без какой-либо практической цели, чисто в теории. Но сейчас… думая о них, я не испытывала ничего. Вообще ничего. Никаких эмоций. Хотя наверняка должна была злиться.
Если сложить два и два, получалась довольно простая цепочка. Конечно, простой, учитывая обстоятельства, назвать ее можно было с большой натяжкой, но алгоритм казался вполне понятным. Вот этот самый, который разговаривал сейчас с лекарем, устроил какое-то колдунство, пошедшее явно не туда. Вряд ли он всерьез рассчитывал притащить меня в этот мир. И за свои действия получил нагоняй от брата – то ли старшего, то ли более серьезного. И он же налил в кувшин вместо воды какого-то зелья, о чем брат не знал, иначе не напоил бы меня. В общем, сплошное разгильдяйство. Отец мой был химиком, да и сама я работала на химкомбинате, так что прекрасно знала, какие бывают последствия при несоблюдении правил обращения с опасными веществами.