ок.
– Радуйся, Антигон! – поприветствовал стратега страж, – хвала богам, ты вновь на ногах!
– Радуйся, Селевк, – кивнул стратег.
– Открой, – попросил Птолемей.
Селевк отпер дверь и посторонился. Птолемей и Антигон вошли внутрь маленького помещения, очевидно, погреба, почти половину которого занимали какие-то сундуки.
– Что это? – спросил стратег.
– Серебро, – ответил знакомый голос из-за спины.
Антигон обернулся: возле двери, рядом со стражем стоял Гарпал, сын Махата. Он был одним из друзей детства Александра, в числе прочих собирался вступить в ряды "царской илы", но из-за перенесенной болезни, которая частично обездвижила его левую руку, оказался непригодным к военной службе. Царь, однако, нашел Гарпалу другое занятие, по способностям, назначив его хранителем казны, и в этой должности юноша изрядно преуспел. Во многом благодаря его предприимчивости, умению складно врать с честнейшими глазами, царю удалось получить заем в восемьсот талантов у храма Аполлона Делосского и некоторых других. Правда, почти все эти деньги уже утекли из казны, превращенные в военное снаряжение и припасы.
– Серебро? – переспросил Антигон, – откуда?
– Это царская казна, – ответил Птолемей, – вернее, ее часть.
– Вы, что, похитили ее?!
– Не всю, – усмехнулся Гарпал, – всю воровать слишком рискованно. Здесь сорок талантов из тех шестидесяти, что царь взял в поход.
– Сорок талантов?! – лицо Антигона вытянулось от изумления, – и Парменион не хватился пропажи?
– Судя по всему – нет. Раз мы еще живы. Те сундуки, которые он тащит в Македонию, почти не облегчились. Филипповы полновесные золотые статеры там только сверху, а под ними свинцовые снаряды для пращей. Ну, кое-где просто камни навалили.
Стратег хотел возмутиться столь наглым грабежом, но вовремя опомнился. А почему, собственно, царская казна должна доставаться Пармениону?
Сорок талантов серебра... Антигон заглянул в смеющиеся глаза Птолемея и понял, что уже не очень хочет присягать новоявленному царю. Гарпал, звякнув ключами, отпер ближайший сундук. В тусклом свете факела блеснули новенькие тетрадрахмы с профилем Александра.
– Зачем вы их в подвал стаскали? Не вечно же в Лампсаке сидеть. А если придется быстро убираться отсюда? Как такую тяжесть наружу быстро вытащишь?
– Надежнее тут, – сказал Гарпал, – меньше глаз и разговоров.
– Кто еще знает?
– Немногие, – ответил Птолемей, – Селевк, Леоннат, Неарх. По очереди охраняют.
– Больше никто? Не доверяете товарищам?
– Не доверяем, – согласно кивнул Гарпал.
– Пердикка тоже не знает? Он же вроде у вас тут главный.
– Ты у нас главный, Антигон, – нарушил молчание Селевк, покосившись на Птолемея.
Тот и ухом не повел.
– Мутит чего-то Пердикка, – сказал Гарпал, – мечется. И то ему надо и это. К Пармениону не хочет, хочет к Антипатру, к Олимпиаде поближе. Все надеется на что-то. Уж два года прошло, как голубку нашу замуж выдали, а он все вздыхает. Думает, Олимпиада ему Клеопатру отдаст. Ага, только все и ждали худородного любовничка с распростертыми объятьями.
– Из-за Клеопатры? – Антигон поскреб подбородок, – ну, он не совсем дурак. Я бы сказал, что сейчас высока вероятность того, что Олимпиада уберется в Эпир. С Парменионом ей точно нечего ловить. Если Пердикка хочет быть при Олимпиаде... Логично рассуждает, коли так. Ну, с недоверием понятно. Он эти деньги царице-матери с поклоном поднесет, только бы ему дали, чего вожделеет.
– Вот и мы так рассудили.
– А Гефестион? – Антигон посмотрел на Птолемея, – кстати, ты ни разу не упоминал его. Где он?
Птолемей посерьезнел.
– Рядом с царем.
– С Парменионом?.. – удивился стратег и осекся, поняв, что означали слова Лагида.
Гарпал покачал головой.
– Мы собирались отвезти Александра в Илион, похоронить рядом с курганом Ахилла. Он бы хотел этого. Но пехота воспротивилась. Что им какой-то Ахилл... – мрачно сказал Птолемей, – Прах Александра должен упокоиться в Эгах, в гробнице царей. Костер сложили больше, чем у Филиппа. Гефестион лично возложил тело царя на вершину, а спускаться не стал. Достал меч и...
– Понятно...
– Урну с прахом Парменион забрал с собой. Но внутри не только прах Александра, они там оба. И в Аиде не разлучатся.
Некоторое время все молчали, рассматривая сундуки, потом стратег поднял глаза на Гарпала.
– Ты сказал, что золото оставили Пармениону. Почему не серебро?
– Это очень интересный вопрос, – вместо казначея ответил Птолемей.
– "Филиппики" серебром по весу оцениваются, как один к двенадцати, – объяснил Гарпал, – его, Филиппа, серебром, не афинским. Александр отчеканил свои тетрадрахмы немного тяжелее. Понимаешь?
– Нет, – совершенно искренне ответил Антигон.
– Эти монеты, – Гарпал зачерпнул горстью несколько блестящих кругляшей, – дороже эллинских, тех, что мы заняли в храмах и у богатейших ростовщиков Афин и Коринфа. Заемные деньги мы потратили, а свою чеканку приберегли. У персов монета золотая. Мы рассчитывали на то, что когда возьмем все сокровища Азии, золото упадет в цене.
– А серебро вырастет! – подхватил Птолемей, – теперь понял?
Антигон медленно кивнул. До него действительно начинало доходить, куда ведут эти плуты.
– Но мы не взяли сокровища Азии, – сказал стратег.
– А вот тут возникает самый главный вопрос, – хитро прищурился Лагид, – чего ты хочешь, Антигон?
Власть народа
Первым ее заметил, разумеется, проревс триеры Морской стражи, что курсировала между Пиреем и островом Эгиной, охраняя Саронический залив от пиратов, никогда не переводившихся в водах Эгеиды, особенно в непосредственной близости от таких торговых гигантов, как Афины и Коринф. Длинный силуэт на горизонте сразу привлек внимание впередсмотрящего, и патрульная триера немедленно отклонилась от курса, повернув на восток, навстречу неизвестному, явно военному кораблю.
"Саламиния" шла на веслах, пурпурные паруса, самый большой из которых украшен вышитой серебром совой Афины, притянуты к опущенным на подпорки реям. Именно это обстоятельство и послужило причиной повышенного внимания Морской стражи, не сразу опознавшей "священную" триеру, одну из трех в афинском государстве, что выполняли церемониальные функции в гораздо большей степени, чем военные. "Священные" триеры применялись для отправки праздничных посольств в дружественные полисы, перевозки денег из колоний, доставки важных депеш и возвращения в Афины государственных преступников, пойманных заграницей. Каждая из них отличалась весьма преклонным возрастом и находилась в строю уже не одно десятилетие, периодически переживая ремонты.
Опознав своих, патрульные, тем не менее, на прежний курс не вернулись, продолжая сближение. Недавно отбывшая с флотом Коринфского союза в Азию, чтобы от имени Афин открыть священную войну эллинов против Персии, "Саламиния" не ожидалась так скоро. Она шла в одиночестве, что само по себе было в высшей степени удивительным.
Корабли сближались на встречных курсах. Расстояние между ними быстро сокращалось. Триерарх Морской стражи отдал команду сушить весла и кормчий провел триеру в двадцати локтях вдоль борта "Саламинии", на которой гребцы не оставили работы.
– Эй, на "Саламинии"! – прокричал триерарх, сложив ладони рупором, – Полидект, слышишь меня? Чего-то вы быстро, мы вас в этом месяце не ждали. А где "Парал" и остальные?
– "Парал" отстал, а большая часть кораблей все еще в Троаде! – ответили с борта "священной".
Корабли миновали друг друга.
– Весла на воду, право на борт, – распорядился триерарх, а сам прокричал вслед удаляющейся триере, – так что случилось-то?
– Важные новости, торопимся! – долетел уже плохо различимый ответ.
Патрульная триера разворачивалась по широкой дуге.
Триерарх задумчиво почесал бороду.
– Не нравится мне это...
– Сопровождаем? – обратился кормчий к начальнику.
– Нет, я не в том смысле. Чего их сопровождать, свои же и до Пирея рукой подать. Я к тому, что вернулись они рановато. Подозрительно. Ну ладно, то – не наше дело. Ложимся на прежний курс.
Обычно "священные" стояли в Кантаре, торговой гавани Пирея, самой крупной из трех. Их прибытие и отправление всегда сопровождалось большим стечением народа. Едва они проходили мимо южной оконечности порта, как об их возвращении уже знал весь город и тысячи зевак встречали корабли, заполонив мол Эстионеи и все портовые пирсы. Сейчас традиция была нарушена. "Саламиния" шла прямиком в гавань Мунихия, района порта, где стоял афинский военный флот. Для кораблей, идущих с востока, Мунихий был ближе.
Никто из высших лиц государства корабль не встречал. Конечно, едва "Саламиния" вошла в узкую горловину бухты, сторожевые на башнях немедленно отправили гонца предупредить начальника порта, но никто из должностных лиц не успел на пирс к моменту, когда у его заросшей мидиями и скользкой от водорослей стенки встала триера. Демад, плотно завернувшись в плащ, накинув на голову его полу, сошел с корабля никем не узнанный.
В Мунихии почти никогда не бывает такой суеты и скопления народа, что ежедневно можно видеть возле заставленных купеческими кораблями причалов Кантара и Зеи, и Демад, избежав проталкивания сквозь толпу, прошел быстрым шагом в северную часть города, где сдавались внаем носилки и колесницы. До Афин сорок стадий[3], нет времени топать пешком. Он очень спешил, не доверяя триерарху Полидекту, который хоть и приходился другом Фокиону, одному из лидеров промакедонской "партии мира", но не отличался сдержанностью языка. Скоро Афины узнают, почему "Саламиния" вернулась так быстро.
Весь путь от Троады Демад никак не мог продумать план действий. Мысли путались. Он даже не решил, кого известить первым, Эсхина или Фокиона. А может плюнуть на все и вообще уехать поскорее? Пусть крутятся сами, своя шкура дороже. Так ведь осудят заочно и все равно найдут. Та же "Саламиния" торжественно назад и привезет. Нет, нужно встретиться, продумать речи в свою защиту. Конечно, Демосфен теперь окажется на коне, но и они не беспомощные щенки. Нужно бороться до конца.