Как и многие другие поклонники «Арсенала», я удивился, что болельщики клуба проголосовали за Анри как за «величайшего во все времена». Я бы отдал свой голос за Денниса Бергкампа, обладателя уникальной способности замедлять время на поле игры. Однажды на стадионе «Сен-Джеймс Парк» он забил такой восхитительный гол, что вне зависимости от того, сколько раз вы его смотрите, он не теряет и капли своей волшебной красоты, подобно заключительным строкам стихов Филипа Ларкина «Свадьба после Троицы»: в первый раз вы их читаете или в сотый, но последние строфы всегда находят отклик в вашей душе. Но даже тот великолепный прием мяча, его обработка и удар с лета – изящный гол Тьерри «Манчестер Юнайтед», – кажется, застряли где-то в двумерном измерении телеповторов, когда даже менее именитым футболистам удавалось через них прорываться.
Затем Тьерри сыграл левой рукой. Дважды. Вот наконец и пришел тот самый «момент»[1]. И мне пришлось начать предисловие заново.
Это был момент несправедливости – жуткой несправедливости по отношению к прекрасной, блестяще организованной и по-боевому настроенной ирландской команде, для которой выход из стыковых игр стал бы объективной наградой; но несправедливости также и по отношению к прекрасному игроку, чье предыдущее поведение на поле было почти безупречным и которого бросились чернить с такой непомерной яростью, что его стали ненавидеть даже в собственной стране – и все это за «преступление», которое он имел смелость признать сразу же после совершения. Я посвящу этому «определяющему моменту» в карьере Тьерри целую главу, и здесь не место об этом говорить. Я скажу лишь, что тем же вечером меня пригласили на одну из популярных радиостанций для обсуждения «скандала». Удивительно, с каким трудом я сдерживал свой гнев. Один из самых позорных вечеров французского футбола. Так я сказал. Только не ты, Тьерри, пожалуйста, только не ты. Следующим утром статья Генри Уинтера в «Дейли телеграф» вышла под заголовком Say it ain’t so, Joe[2]. Но это был он.
Затем я понял, что противоречия между этими событиями и тем, что я написал ранее, нет. Мое нежелание признать за Тьерри статус, сравнимый с Бергкампом, уже само по себе являлось историей: к Тьерри как к игроку сложно испытывать искреннюю симпатию, даже несмотря на то, что вы восхищаетесь или даже почитаете его. Он не был артистом в матрице Эрика Кантона. У него наблюдались штрихи гениальности, но тем не менее он казался абсолютно непроницаем к внутренним мучениям, которые одолевали его соотечественников. Его мастерство каким-то образом, не ослабевая, приносило результаты. Он рекодсмен с абсолютно бесхитростной всепоглощающей страстью к своему делу и поразительной способностью вписывать (а точнее, впинывать) себя в книжные истории. Скорее Роджер Федерер, нежели Илие Настасе, скорее Дон Бредмен, нежели Арчи Джексон, за тем лишь исключением, что вершины, на которые забрались Федерер с Бредменом, ему не дались: Тьерри никогда по-настоящему не достиг того горизонта, который для нас, для зрителей, означает то же самое, что выйти за его пределы. Он никогда не забивал в финале чемпионата мира, Лиги чемпионов, турнире Лиги Европы или даже финале Кубка Англии. Тем не менее все эти трофеи у него есть – только кажется, что он ими все равно «не обладает».
Здесь надо принимать во внимание также и манеру его поведения, сам он называет ее «заносчивостью» – она напоминает, как ведут себя звезды НБА, когда дают интервью; но такой нрав присущ тому, кто рос с детьми французских пригородов, где такой способ общения – он может считаться грубым в более культурных кругах – становится неотъемлемым и первостепенным механизмом самозащиты, говорящим признаком понимания ситуации и возможной опасности. Но затем маятник качнулся в другую сторону: я чувствовал, что должен рассказать о совсем другом Тьерри, о том, кого Робер Пирес назвал одним словом – восхитительный, – и такого Тьерри я видел много раз. Другие, возможно, подберут другие эпитеты. Среди них я слышал двуличный, хитрый, манипулятивный, эгоистичный, расчетливый, и я всегда думал: но постойте, что дает вам право с такой неприязнью о нем высказываться? У меня есть одна знаковая история про этого «эгоистичного» человека. Случилось это на стадионе «Хайбери». Прошло довольно много времени после финального свистка, но на боковой линии футболистов все равно ждала пара насквозь промокших журналистов, кляня про себя все и вся. Неожиданно из темноты туннеля для выхода игроков на поле показался Тьерри. «Негодяи все ушли». Суперзвезда извинился за то, что заставил нас так долго ждать. «Прошу прощения, ребята, – сказал он. – Вы, должно быть, замерзли, какая же дерьмовая погода» (хотя нет, он не говорил «дерьмовая», я ни разу не слышал, чтобы Тьерри ругался). Затем Тити говорил, подробно, красноречиво, впрочем, как всегда, когда разговор заходил про футбол, – ни одни футболист не любит футбол более глубоко, чем он, по крайней мере ни один, с кем мне удалось повстречаться. В конце концов мы получили нашу историю. Тогда мы Тьерри любили.
Однако я не его друг и никогда не смог бы им стать. Меня всегда коробило его полное нежелание раскрыться и уделить хотя бы каплю доверия постороннему человеку; я уверен, он мог бы это сделать, но чтобы заслужить его расположение, требуется – со стороны журналиста – абсолютное признание за ним последнего слова. В ответ ожидается какая-то рабская преданность, но ее я проявить не смог бы. В то время как Кантона зачастую строил особые отношения с людьми, принимавшими его сторону, было очевидно, что с Тьерри такой номер не пройдет. Он, как никакой другой футболист, с которым мне приходилось иметь дело, неистово жаждал признания и славы. В его окружении возникали какие-то подхалимы, но очень скоро они оказывались далеко за пределами его звездного пути, так как лучшего критика Тьерри-игрока, чем сам Тьерри, в мире не существует. Его не одурачить.
Написав примерно 120 000 слов этой книги, я окончательно понял, что мне не закончить ее в той форме, которую я изначально для себя определил. Я задумывал хронологическое описание карьеры игрока, дополненное интересными свидетельствами. Когда я писал биографию Кантона, лучшего изложения событий и представить себе было сложно. Но здесь я очень скоро понял, что тону в мелочах и теряю свою главную цель – я теряю самого Анри. Дьявол кроется в деталях, это верно, но только если эти самые детали представляют нечто целое. В противном случае чувствуешь себя как персонаж Орсона Уэллса в последних кадрах фильма «Леди из Шанхая»[3], когда он ищет Риту Хейворт в галерее зеркал комнаты смеха. Развязка может наступить, только когда пуля разбивает стекло.
Давайте продолжим аналогию: биограф держит перед объектом своего описания зеркало. Отражение совсем не обязано быть самым лестным. Путем проб и ошибок автор регулирует свет, так как он знает, что в конечном итоге то, что выйдет из-под его пера, будет лежать скорее в сфере правдоподобия, чем абсолютной правды. Но на что еще мы можем претендовать? В случае с Эриком Кантона это зеркало разлеталось вдребезги не один десяток раз, так как иметь дело с такой темпераментной личностью – все равно что пытаться удержать воду в решете. Мне приходилось собирать осколки этого зеркала и склеивать их по возможности хорошо и аккуратно. Но чем более фрагментарен образ, тем полнее он мне кажется. Тьерри Анри создал мне другую проблему. Само это слово «создал» по большому счету уже не оставляет никакой интриги, так как все то время, пока я работал над книгой, мне казалось, что я каждый раз натыкаюсь на серию таких подготовленных заранее «созданий»: общественный имидж Тьерри настолько гладкий, что его можно сравнивать с зеркалом, в которое я пытался заглянуть. Сколько бы гальки я ни бросал, идеально ровная поверхность этого спокойного жизненного бассейна оставалась неизменной. Вероятно, это явный признак того, что игрок принадлежал к другой эпохе. В его время любая шероховатость характера тщательно сглаживается и полируется руками всегда и всего опасающихся медиаконсультантов, имиджмейкеров и пресс-секретарей, они всеми способами стремятся оградить и защитить столь драгоценный товар. Кантона своими экстравагантными выходками всегда умел восхищать и мастерски использовал общественное мнение, однако он никогда не терял при этом своей подлинной человечности, даже когда делал это в своих личных интересах. Анри, прекрасный, знающий собеседник, идеальный в этом плане среди современных футболистов, вряд ли сможет вести себя настолько сердечно.
Начать с того, что в его жизни не было никаких «историй», за которые можно зацепиться и подвести читателя к главному герою, чтобы вместе с ним посмеяться над прошлыми ошибками. Карьера Анри с самого раннего этапа представляет собой на удивление прямую линию, это особенно поразительно для игрока, считающего, что им движет «злость». Его можно сравнить с самым одаренным учеником в классе, который по своим задаткам и такому положению в классе весьма естественным образом оказывается в Оксбридже[4] и продолжает там беспрепятственно свой путь. О нем часто говорят как о «выпускнике академии Клерфонтен», и на этот раз слово «выпускник» звучит по отношению к футбольному игроку довольно метко. Талант, личная приверженность и превосходное образование безусловно сыграли роль в его прогрессе – но удача? Никакой удачи и в помине! Ну если не считать удачным стечением обстоятельств тот факт, что Тьерри возник в молодежной сборной Франции в тот момент, когда она обретала крылья. Далее: «Монако», прелюдия; «Ювентус», неудачная репетиция; «Арсенал», симфония; «Барселона», мыльная опера; и в конечном итоге Нью-Йорк, кода в поисках правильного тона – тона, который я пытался расшифровать и чьи первые ноты написал другой человек: его отец.