приговор, пока мы не оказались на эшафоте, пока палач не занес меч над нашими головами, еще можно было цепляться за надежду, пусть даже призрачную.
Например, на Илару упадет метеорит. Или ее захватит вражеское войско. Или…
Глупости. Единственной нашей надеждой оставался Айгер. Он мог отменить приговор суда – но для этого требовалась убедительная причина. А ее не было. Как ни ломала я голову, придумать ничего не могла. Ни малейшего оправдания. Единственный свой шанс я про…любила, скажем так. Потому что понятия о нем не имела. Потерявших рассудок в Иларе не казнили, а я вполне подходила под эту категорию. Пока он ко мне не вернулся. Ну и кто теперь поверит, что я ничего не помню, если разговариваю и все понимаю?
Айгер вот точно не поверил. Хотя у него было вполне так веское основание. Правда, последовательным я бы его не назвала. Утверждал, что не верит ни единому моему слову, и тут же отвечал на вопросы. Где логика?
Впрочем, с логикой было не все в порядке и у меня. Думать о человеке, который скоро утвердит мне смертный приговор?!
Нет, не мне. Юнии. Как будто преступницей была моя сестра-близнец. Он любил ее, она его предала, даже дважды. А отвечать за это – мне. Потому что невозможно объяснить, доказать: я – не она, я – другая.
- Когда будет суд? – спросила я тюремщицу, вошедшую в камеру с подносом.
В отличие от лечебницы, где ко мне были приставлены всего три постоянные надзирательницы, в тюрьме они без конца менялись, и я с трудом отличала одну от другой. Тем более, все они были похожи: среднего возраста, высокие, плотные, крепкие, с одинаково угрюмыми лицами.
- Скоро, - буркнула она.
- Зеркало! – настырно потребовала я. – Можешь даже не давать его мне в руки.
Я настаивала на этом уже несколько дней подряд, с того времени, когда разговаривала с Айгером, но мою просьбу неизменно игнорировали. Может, боялись, что разобью его и перережу вены? Если раньше я вообще не думала о том, как выгляжу, то теперь меня мучило любопытство.
Мы с Юнией были ровесницами. Мне вряд ли кто-то дал бы хоть на день меньше моего возраста. А как Юниа? Похожи ли они с Эйрой? Та показалась мне потрясающей красавицей – несмотря на грубую тюремную одежду. Ну да, волосы другие – у нее рыжие, вьющиеся, а у меня, то есть у Юнии, темные и прямые. А глаза, лицо? Нравилась ли Эйра Айгеру хоть немного? Ведь ложился же он с ней в постель, и вряд ли только ради рождения наследника. Впрочем, разве для этого обязательны чувства? Юниа ведь тоже родила дочь от нелюбимого мужчины.
Бог ты мой, это что, ревность? Ты спятила?
Спятила или нет, но притворяться перед собой смысла не имело. Я влюбилась в него в тот самый момент, когда в горах он подхватил меня на руки. Две другие наши встречи и особенно воспоминания Юнии только подлили масла в огонь. Я не знала, любила она его когда-то или нет, но это не имело значения. То, что испытывала к нему я, - это были только мои чувства.
Поэтому я и требовала зеркало. Чтобы понять, какой он видел меня. Не той семнадцатилетней девочкой, которую любил, а сейчас. Зрелой женщиной. Предательницей. Преступницей.
Черт, не надо об этом!
Вернувшись за тарелкой, тюремщица протянула мне маленькое зеркало в деревянной оправе. Я села поближе к светильнику, а она встала у меня за спиной, настороженно наблюдая.
Я смотрела на лицо Юнии не как на свое – как на лицо другой женщины. У нее была взрослая дочь и внук. Она долго болела, а потом сидела в тюрьме – в темной камере, не имея возможности гулять на свежем воздухе, есть нормальную пищу, ухаживать за собой. Эту женщину в ближайшее время ожидала казнь. И, несмотря на это, она была так красива, что ее юная дочь выглядела по сравнению с ней скучной и бесцветной.
Я бы не дала ей больше тридцати. Ни единой морщинки, кожа гладкая, словно светится изнутри. И это без намека на макияж. Глаза огромные, темно-зеленые, в длинных черных ресницах. Высокие скулы, точеный нос, губы полные, но в меру, в самый раз. А шея… Юниа наверняка закалывала волосы наверх, чтобы они не закрывали такое богатство.
Царевна-лебедь… твою мать… Красиво буду выглядеть, когда положу голову на плаху. Как Анна Болейн. По такой шее палач уж точно мечом не промахнется.
После моего разговора с Айгером прошло уже больше недели. И каждый день заканчивался одинаково. Мне сказали, что о суде предупредят накануне. Но раз ничего не говорили, у меня оставались еще как минимум сутки жизни. Я не знала, когда должна была состояться казнь – сразу же или позже. Может, пройдет еще не одна неделя или даже месяц. Но уж день-то у меня точно был.
Я ложилась на свой топчан, закутывалась в одеяло – и думала… об Айгере. Почему бы и нет? Бессмысленно? Но какое это теперь имело значение? Видения Юнии, мои собственные воспоминания, мечты о том, как могло бы все сложиться – если бы ею была я. Главное – отгонять мысли, что я тоже, возможно, предпочла бы главу Тайного совета младшему принцу, который вряд ли когда-нибудь стал бы королем.
Что-то беспокоило меня в разговоре с Айгером. Какая-то его фраза, которую я упустила. Не обратила на нее внимания, но она словно оставила свой отпечаток. Снова и снова я прокручивала в памяти каждое слово, но так и не смогла вспомнить. Даже в связи с чем это было сказано. Но, как часто бывает, забытое, упущенное казалось очень важным.
И вот однажды вечером, когда я уже собиралась ложиться спать, в камеру вошел сам начальник тюрьмы соль Габор, отец Герты.
- Сола Юниа, - сказал он сухо и официально, - я уполномочен известить вас о том, что завтра в полдень состоится суд, который вынесет приговор вам и соле Эйре. За вами придут.
- Скажите, как скоро после суда обычно казнят? - я старалась выглядеть спокойной, но голос сорвался.
- В тот же день, до заката, сола Юниа.
Вот и все…
Как ни странно, уснула я почти мгновенно: ожидание и неизвестность измотали настолько, что душевных сил уже не осталось. Мне хотелось лишь одного: выслушать приговор без истерики и встретить смерть мужественно. В конце концов, я обманула ее трижды, и она уже заждалась.
Утро тянулось бесконечно. Судя по лучам солнца, которые проникали в камеру через окошко-щель, время потихоньку подползало к обеду, когда дверь наконец открылась.
- Выходите, сола Юниа, - соль Габор пришел за мной лично. – Пора.
За нами по коридорам шли двое стражников – меры предосторожности или какой-то неведомый мне ритуал? У крыльца, выходящего на широкую площадь, стояла запряженная двойкой крытая повозка, в которой уже сидела Эйра. Когда мы тронулись, я взяла ее за руку.
Эйра вздрогнула и отдернула кисть, как будто ее коснулась жаба или ядовитая змея.
- Перестань! – зло отрезала она. – Теперь это уже ни к чему.
- Я говорила с твоим мужем. Просила для тебя снисхождения. Хотела взять вину на себя…
- Прекрати! – крикнула Эйра. – Зачем ты говоришь мне это? Ты не можешь взять вину на себя, потому что с самого начала спряталась в тень. Ты все делала моими руками. Каждый, кого допрашивали, говорил: заговор организовала королева, а ее мать ей помогала. Ты подставила меня, а теперь изображаешь неизвестно что?
- Послушай, - я начала злиться, - это ты сейчас изображаешь невинную овечку. Да, я могла заставить тебя выйти замуж за Айгера. Но заставить участвовать в заговоре, чтобы свергнуть его с трона?! Ты – королева. Могла просто отказаться. Могла выдать меня ему. Но ты согласилась. Чтобы убить двух зайцев сразу. Избавиться от нелюбимого мужа и править страной, пока не вырастет Барт.
- Ненавижу тебя! – прошипела она и отвернулась.
Повозка остановилась, и мы вышли, оказавшись то ли у дворца, то ли у замка. На вид здание напоминало средневековую крепость Акерсхус в Осло. Теперь нас сопровождали уже четверо стражников: один спереди, один сзади и двое по бокам. Коридоры, лестницы, снова коридоры – и вот мы оказались в большом зале, полном людей, сидящих на длинных скамьях. Вдоль трех стен возвышался деревянный помост, на котором с одной стороны были места для судей – там сидели двенадцать мужчин в коротких темно-красных накидках. Напротив – скамья подсудимых. По центру на помосте стояло кресло, в котором сидел Айгер.
Когда нас с Эйрой подвели к скамье, я встретилась с ним взглядом. Лицо его было мрачным и совершенно непроницаемым. Как глухая каменная стена.
Суд продолжался долго. Какие-то люди походили к судьям, клялись говорить правду и рассказывали о деталях нашего с Эйрой заговора. Все оказалось крайне банальным. Самый типичный и стандартный переворот. Часть дворцовой гвардии, перешедшая на нашу сторону, должна была в условленное время разоружить сторонников короля, схватить его и запереть в башне, чтобы потом казнить. В Иларе не было регулярной армии, только небольшой столичный гарнизон и пограничные отряды, которые не успели бы прийти Айгеру на помощь.
Эйра полностью признала свою вину. Я вспомнила слова Айгера: не стоит врать, потому что сделаю только хуже. Трудно было представить, что может быть хуже смертной казни, но я сказала правду… почти правду. Что, очнувшись, полностью потеряла память, поэтому вину признать не могу.
В качестве свидетеля выступил вир Айгус, который подтвердил: скорее всего, так и было, а речь и понимание ко мне вернулись после пары порций мелиса.
- Хочу добавить, - сказал он, - что сола Юниа в бреду разговаривала на каком-то незнакомом мне языке.
Когда допросили всех свидетелей, перед судьями выступил маленький лысый человечек в такой же темно-красной накидке, как и они, но до пола. Судя по всему, это был официальный обвинитель, который свел все сказанное в более компактную форму. Что касается моих бесед с троллями, он высказал предположение, что настоящая Юниа, урожденная Неара, умерла в возрасте трех лет, в то же время, что и ее отец. А я – вражеская лазутчица, которая выдала себя за нее, втерлась в доверие главы Тайного совета и женила его на себе. Разумеется, с далеко идущими планами.
- Что за бред вы несете? – возмутился Айгер. – Сола Юниа Неара попала в королевский дворец в возрасте четырех лет, когда ее мать погибла, упав с лошади на охоте. И до семнадцати находилась под опекой короля. Не выдумывайте лишнего.